Аэротаник - Евгений Гузеев

был на борту самолета до встречи с этим странным облаком, случайно или нет, оказавшимся на пути летящего лайнера. Невидимые ножницы вырезали тот остановленный кусочек времени, за который произошло столько многого. Склеивались обрезанные части, шов исчезал, и все возвращалось на свои места. Никто не должен был ничего помнить и знать – ни стюардесса Катя, ни пассажир Пилька, ни командир Савельев, никто из остальных находящихся на борту ТУ-104 и, значит, этот славный эпизод случайной встречи землян и космических гостей также должен быть стерт из памяти. И все же почему-то наши герои не впали в транс, просто уснули. Это не было отключением сознания, в отличие от остальных, а просто глубокий сладкий сон. Кто знает, возможно маленький металлический прибор в портфеле Степана Ильича все еще обладал какими-то не предусмотренными изобретателем-рационализатором сверхестественными функциями. Или Надя с Петей чего-то не доглядели (случайно, преднамеренно?). Конечно такой неестественно глубокий сон тоже сделал свое дело, и проснувшиеся Катя и Пилька не сразу поняли, было ли все это странным сновидением или пережилось наяву. А разбудил их громкий и насмешливый голос командира лайнера Савельева:

– Катюха, ты чо на работе дрыхнешь? Смотри у меня. Небось всю ночь вчера провожалась с каким-нибудь шустрым фраером. Нет бы меня в кино или куда-нибудь на танцы пригласила. Тут, бляха-муха, так растрясло машину, что даже мы с Васей перепугавши были, а ей, гляди, хоть бы что, понимааш ли. Слава богу проехали эту грозу страшную, все путем теперь. Проясняется. Давай, иди, народ успокаивай, короче.

Командирские часы Савельева показывали время 14.05. Самолет летел, обгоняя редкие полупрозрачные облака. Катя посмотрела на очнувшегося тоже Пилька и попыталась понять, что выражает его лицо. Степан Ильич, при виде командира почему-то уже не вспомнил про свое Затюкино. Он сидел с глупым и счастливым лицом, улыбаясь своему только что увиденному сну. Чуть стряхнув остатки странного видения, он вдруг что-то вспомнил и полез к себе в портфель. Помимо всего прочего неожиданно обнаружилась початая бутылка коньяка, в которой было около пол-литра содержимого. Долго и с разочарованием смотрел Степан Ильич на нее, чесал макушку головы, пожимал плечами и не мог ничего объяснить сам себе. Улыбка сошла с лица. Катя, вставая с места, тоже мельком увидела этот предмет его сомнений, и в ее глазах появилась та же тень недоумения. Она еле-еле взяла себя в руки и отправилась выполнять свои обязанности в салон самолета. Она все носилась туда-сюда по салону, а Степан Ильич все хотел найти возможность поговорить с ней, разобраться во всем. Где тут правда, где сон? Или все это на его плечах, в его усталой несуразной голове? Но всякий раз, когда такая возможность на минутку предоставлялась, он вдруг сомневался, боясь, что выйдет глупость, Катя тут совершенно ни при чем. Ведь не могут же люди видеть одновременно одни и те же сны. Если, конечно, это был сон… Катя тоже терзалась подобными сомнениями. Вот и вышло, что они не пообщались больше – ни до Хельсинки, ни позже, когда самолет поздно вечером возвращался домой и по пути на две минуты остановился на паршивом затюкинском аэродроме, высадив растерянного и притихшего Степана Ильича. Перед выходом за борт самолета, он все же успел бросить на Катю последний свой взгляд, полный отчаяния и недоумения. Она же ответила ему каким-то непонятным и странным выражением лица, и не попрощалась вовсе. Выйдя за пределы ТУ-104 в сумерки ночного Затюкино, Степан Ильич вдруг ощутил приступ одиночества. Ведь Катя – единственный свидетель того, что довелось ему испытать, а теперь он и ее потерял. Уже на земле, он вдруг понял, что означал взгляд стюардессы. Улетел в неизвестном направлении единственный шанс хоть как-то вернуть, задержать, сохранить в себе остатки того пережитого дня. Так шел он по неровному полю, пока не вляпался в относительно свежую коровью лепешку. Тут ему стало совсем плохо, и он разрыдался, как хрупкая женщина. Впереди была скучная семейная жизнь в тесной хрущевской квартирке, смертельно надоевшая работа на молокозаводе, усталость, однообразие. Но зато осталась тайна – сладкая, чудесная, светлая – она грела, поддерживая зеленоватый огонь этой тихо горящей в сердце лампадки.

Катя, вернувшись из рейса, на следующий же день уволилась с работы. Последний свой полет она хотела запомнить на всю оставшуюся жизнь таким, каким он был – с временной остановкой в глубинах странного облака. Со всем этим неповторимым чудесным видением, со всеми удивительными и неописуемыми ощущениями и переживаниями. Пусть это был просто необыкновенный сон, пусть не сон и не явь, а что-то еще, но правда это то, что ей посчастливилось однажды проснуться кем-то иным, редким в этом мире существом, причастным к тайнам, о которых нельзя было поведать никому, даже лучшей и надежной подруге.

В хорошие дни, когда на затюкинском пустом синем небе вдруг появлялось случайное одинокое и странное облако, Степан Ильич становился сам не свой. Он бросал все, работу, семейные дела, выбегал на улицу на открытое место и начинал долго-долго махать своим мятым носовым платком куда-то туда – в небо, радостно щебеча что-то себе под нос. Местные жители постепенно привыкли к новому сумасшедшему.

Где-то далеко от Затюкино в другом городе жила женщина, страдающая подобным непонятным психиатрическим недугом.

Ницца (аэропорт) – Хельсинки

Август-сентябрь 2009

Преступление и два билета на Казань

Роман

– Ну, не скажите… У меня в коллекции и красные и синие стекляшки, но лучше молочных стеколышек, мне кажется, нету на белом свете. Вот… Что, заметили? Именно. Свет-то он действительно белый, самый важный из всех. А все эти краски – это так, потеха одна, забава.

– А вот и нет. Кровь-то, батенька, она какая? А-а-а… Молчите? То-то и оно – красная, вот какая. А слыхали ли вы, милостивый государь, про такое заболевание, как белокровие? Вот так-то вот дела обстоят, и знаете вы прекрасно, что за болячка это. Уж ежели кровь из красной превращается в белую, то это, простите, братец мой, чистый… чистая смерть.

– Нет уж, позвольте слегка возразить. Я, конечно, не расист, но все-таки… Вы догадываетесь о чем я? Так-то вот, голубчик. Белые люди все-таки считаются… Хотя, я сам-то возможно иного мнения, но однако ж… Нет, неудачный пример… Но вот врачи-то, белоснежные халаты, гигиена, чисто вымытая белая кожа…

– Да бросьте вы свою кожу, нормальный здоровый человек не такой уж белый, как вы мне тут расписали. И вообще, расистом-то я вас как раз бы и