Аэротаник - Евгений Гузеев

сделать та наша мухинская богиня художественного соцреализма. Так что минус и только минус – знак отягощения и на этой фишке. И, наконец, третья фишка: тот же устрашающий вариант в лице подозреваемого, а жертва – ну уж совсем слабая женщина, беззащитная, нежная, сама женственность. Какие уж там кони и горящие избы. Или даже тот средний вариант. Нет. Напротив – это же тонкий хрупкий цветок, растущий из трещины бетонной дороги военного предназначения. Ну что, эта последняя фишечка напоминает вам что-то? По моему мнению – да. Глаза и протирать-то не надо – вот он подозреваемый, а вот жертва – сравните их. Хотя, допускаю, этот вариант выберет лишь третий участник игры ибо он в том глубоко убежден, веря своим органам зрения. А остальные – посмотрим. Уфф… Тяжело, однако, сложная игра. Сам не рад, что придумал такой оригинальный способ доказать и юридическую правоту, и спасти честь и достоинство глубокоуважаемой Людмилы Григорьевны. Однако надо идти до конца. Так что продолжим, и будьте все внимательны. Допустим, по правилам у каждой фишки, выбранной со знаком плюс, было бы свойство отменять соответствующую фишку со знаком минус, то есть нейтрализовать ее отягощающее значение. И соответственно наличие одинаковых знаков – в прогрессивной форме усиливают степень обвинения, если это минусы, или облегчают участь виновного, если это сплошные плюсы. Да ради бога, если бы так оно и было, то в случае наличия трех фишек со знаком плюс, я самолично повернул бы ключ в замочной скважине этой решетки, отделяющей нас с вами от подозреваемого. И, заметьте, против часовой стрелки повернул бы. Условного наказания, конечно, и при данном раскладе не избежать было бы – да это и понятно. Ан-нет, руками наших игроков выбраны фишки, отличающиеся по выше перечисленным признакам разными степенями отягощения, однако же в любом случае носящие минусовое значение. Жирный минус или слабенький – не важно, но минус. А где же нейтрализующие их плюсы? А их в руках-то как раз нет, и они бесполезным грузом отягощают ножки нашего невинного игорного стола, покоясь нетронутыми на середине освещенного пыльным абажуром зеленого поля. У каждого игрока, еще раз заметьте, в руках только по минусу. Там может быть цифра какая-либо или количество черточек – минусов, это надо подумать на будущее, не важно. Ну вот, а теперь все значения можно занести на калькулятор, если собственные математические способности и надежда на память вызывают сомнение, сделать подсчет, используя математический принцип прогрессивной зависимости знаков друг от друга, ежели там сплошные минусы, и что там в сумме получается? Ну, вы, надеюсь, представляете. Как говорится, проигравший да получи щелбан. Хотя, повторяю, на мой взгляд – одной той самой последней фишечки с жирной черточкой хватило бы. И игры никакой не понадобилось бы. Но что ж делать, не все с обвинителем одного мнения, не все солидарны – да это и понятно. Да-с, господа, серьезно. Очень и очень. Весьма, я бы сказал. Можно ведь и без фишек – на глазок или с помощью иных каких-нибудь математических фокусов или пропорций – как угодно. Берется, например, высшая мера за 100 %, э-э-э… ну и так далее. Вывод все равно один: при вынесении приговора, увы, придется учесть тот гигантский дисбаланс, то есть пропасть между теоретически мною представленной ситуацией, где в руках игроков оказались бы все три смягчающих обстоятельства – три фишки с крестом, и той конкретной, реальной, с учетом субъективных, но логически обоснованных выводов каждого из участников игры. Поэтому становится несомненным то, что в рассматриваемом нами случае и наказание должно быть пропорционально иным, несоизмеримо более строгим, чем в иной противоположной ситуации. Все мы учили математику в школе.

Лично у меня в расчетах получается высшая мера наказания – ни больше, ни меньше. Благодарю вас.

Послышались овации, зал зашумел, обсуждая и в основном одобряя позицию прокурора. Некоторые, правда, шевеля губами и закатывая к потолку глаза, а также загибая кой-какие из своих пальцев, видимо, действительно пытались решать какие-то математические задачи. Молча, сжав презрительно губы, сидел только адвокат подсудимого Захар Глебович. Щеки его пылали от неприятия того, что им было только что услышано.

– Есть ли у защиты что-либо сказать? – постучав карандашом по графину с водой, строго прервала шум судья. – Есть ли у адвоката вопросы к потерпевшей?

Захар Глебович быстро пробрался на середину зала и, сделав небольшую паузу, вдруг саркастически засмеялся. Но тотчас вдруг лицо его вновь стало серьезным. Затем он похлопал себя по разным местам груди, и, оттянув черную мантию, достал красную записную книжечку, что-то отметил карандашом, тоже красным, кивнул тому, что черкнул, слегка улыбнулся и спрятал блокнотик обратно во внутренний карман пиджака.

– О, я представляю, как сторонники так называемой потерпевшей стороны ожидают этой классической триады, руки потирают. Ну, так было ли это? Было ли это действительно так, глубокоуважаемая госпожа Сидорова, как это часто происходит в момент преступления – все эти три компонента? Классическая модель, с которой начинается любое подобного рода преступление. Наверняка, два из трех романов используют эту схему. Ну-с? Скорее подтвердите или извольте опровергнуть.

– А чиво ты спросил-то, а? Кого повергнуть-то?

– Как это кого, то есть что? То есть… Весь зал только и ждет вашего ответа: был ли сидящий здесь обвиняемый в момент, названный преступлением, в традиционной черной полумаске – это во-первых, во-вторых – с пистолетом в руках, и в третьих – прозвучала ли из его уст та самая знаменитая фраза «жизнь или кошелек»?

– Дык, кажись, вроде как не было ничего такого.

– Ну вот, все понятно. Хоть на место возвращайся. Хотя нет, есть еще вопросик немаловажный. А скажите-ка, любезная Людмила Григорьевна, какую роль в вашей судьбе играло любовное, так сказать, чувство? К каким катастрофам и катаклизмам судьбы вашей, согласен, непростой, оно привело?

– Чаво, милый? Про любовь спрашиваешь? Так за Колькой Забронницким я замужем была. Только он того – пил да с алкашами страшными путаться. Никакой там любви такой и не было. С пьяным-то… А клизьмы мне только в больнице делали, когда придаток аппендицитный удаляли, а так я сама обхожусь. Свеклу вареную ем по-многу, она слабит.

– Вы слышали, господа, ест свеклу, причем вареную. А ведь только что, сказала, желудок не работает. Все-таки работает… Ага…

– А что, сынок, нельзя? Сказала чего не так?

– А я вас, родная моя, о любви и катаклизь… э-э-э… катаклизмах спрашивал, а вы куда от темы отошли? Весьма странный ответ, но продолжим. Так вот, был ли ваш возлюбленный похож на