Аэротаник - Евгений Гузеев

сейчас мне нужно принять лекарство… Да в общем-то я и так, типа, закончил. Вот, видите, голова слегка разболелась. Я ведь, признаюсь вам… Я, как Юрий Гагарин… то есть, о чем это я… Ах, да. Я, как Федор Михалыч, тем же недугом страдаю. Думаю, пройдет. Но если что, ежели вдруг приступ начнется, будьте так любезны, удалите из ротовой полости в первую очередь мои вставные зубы. Это не продлится долго. Скорую вызывать не обязательно. Я обычно через полчаса почти в порядке. Нет, нет, кажется, пронесло.

Усиливший позиции обвинительной стороны старичок умолк. Но его взгляд напряженно искал предмет сосредоточения и, наконец успокоился, найдя лениво летающую по залу судебного заседания жирную муху, что, видимо, смогло отвлечь его от каких-то неожиданно появившихся в сознании смутных и тревожных мыслей. Глаза при этом, и даже голова, не могли оставаться спокойно на месте, а двигались, как будто были привязаны невидимой нитью к мухе, например, к задней ее лапке. Чем-то старичок также напоминал любителя запускать бумажных змеев или конструктора летающих моделей самолетов – тех, которыми можно управлять с помощью радиоприбора с земли и заставлять их делать разнообразные летательные фокусы, чуть ли не мертвые петли. Понятно, что стоящий внизу хозяин модели при этом должен неотрывно следить за движением самолетика.

Поблагодарив приятной и благодарной улыбкой свидетеля, прокурор Беляев решил повернуть в сторону своего коллеги адвоката сверкающие от предчувствия победы очи, а улыбку приятную при этом предварительно поменял на надменную. Но дотошный адвокат, привстав, уже требовал уточнений и ответов на некоторые вопросы.

– «По волне моей памяти»… Да, кажется был такой диск, – начал защитник Захар Глебович Цветков, когда ему снова предоставили слово, чтобы опросить свидетеля. – Удачная по тем временам работа композитора Тухманова. Да-с. Океан нашей памяти – о, чего там только нет, Все мы про это знаем. Целые острова и островки. Мы их храним, оберегаем. Но иногда, представьте, забываем об их существовании. И лишь случайно наши бригантины заносит попутным ветром или той самой волной снова к этим чудным берегам. Где вы – зеленые, ярко освещенные солнцем строва-мелодии? Нет, надо чаще пытаться вспоминать о них, посещать эти неповторимые места. К счастью они нет-нет да и появляются на гладком лазурном горизонте океана нашей памяти, и с ними на некоторое время мы словно возвращаемся в какие-то славные и добрые времена своей жизни. Есть, конечно и суровые скалистые архипелаги. Это тоже нужно нам, ибо трудные периоды жизни всегда соприкасаются с чем-то хорошим. И я хочу подчеркнуть, что это одна из удивительнийших тайн нашей жизни – возможность еще и еще раз ощутить забытое, но дорогое, потерянное навсегда именно через эти островки нашей памяти, где звучат еще и еще любимые мелодии детства, юности, молодости. Мелодии наших родных и близких. Мелодии различных периодов нашей жизни. Мелодии прошедшей эпохи.

Так вот, будьте любезны, уважаемый свидетель, ответить на следующий вопросик. А не найдется ли островка в океане вашей памяти, населенного мелодиями любви и муки, измены и ревности, всего того, что присутствует в любом томике стихов лирического поэта, в любой долгоиграющей пластинке с записью того или иного популярного артиста – исполнителя той же романтической или, скажем, бардовской песни, причем, это может быть и мужчина-бард, показывающий творчеством свое мужское восприятие жизни через призму любовных отношений, нередко даже пытающийся войти в образ противоположный, искусственно деполяризуя свое я и как бы в порядке эксперимента, временно, конечно, выставляя в каком-то отдельно взятом своем произведении себя в роли лица иного, чем это подтверждается свидетельством о рождении и паспортом. Но я не о них, мужчинах, ибо творцом поэзии или иного, например, какого-либо музыкального жанра, почему бы нет, может оказаться и то самое иное, чем мы, уважаемый, с вами, существо, то есть собственно женщина – ведь не так уж редко в нашем, многокультурном государстве встречается присутствие творцов культуры, с самого своего рождения являющихся настоящими, а не мнимыми, представительницами слабой половины человечества. Так вот, ежели этот остров, омываемый океаном вашей памяти или вашего, как вы изволили выразиться, интеллекта, разделен бурной речушкой, наполненной прохладной, почти ледяной водой, на две, очевидно неравные, но половины, то позвольте попросить вас, нарушив, возможно, какие-то островитянские вами изданные законы, тайно или явно – как хотите – посетить ту самую половину, где обитатели острова каждое утро вместо флага возносят к небу ту или иную часть нижнего своего туалета, дабы другой половине дать понять, кому эта более цветущая и благоухающая часть острова отдана, и таким образом воспрепятствовать попыткам проникновения лиц иного лагеря на свою территорию. Но ведь у вас-то самого есть право. Вы бог, вы царь, вы, наконец, хозяин острова, вы можете пользоваться запретной половиной, прошу прощения, даже как гаремом, стоит вам захотеть. Так что, попрошу быстренько отыскать остров и зайти на соответствующую половину. И вот вы уже там, среди пальм, растущих из песка, и бамбуковых хижин, кое-как сплетенных нежными, непривычными к строительству, женскими руками. Зато ухоженные цветочные клумбы и палисадники вокруг них безупречны. А где харчевня? Да вон она, там стоит, обмазанная белой глиной и известкой, скрывающая своих посетительниц от жаркого палящего солнца шапкой тропического тростника. Простые кушанья, дымящиеся в котлах, вот-вот готовые к тому, чтобы напоить и накормить. Своим видом и запахом они раздражают ваши чувствительные органы. Присядьте, вам можно, вас женщины обслужат как гостя и как хозяина, нальют холодного вина, накормят. А ведь вы помните, другим мужчинам не дано это узреть и вкусить. Но вот и она – влюбчивая девчушка из харчевни, а вот и он гвоздь на стене, куда вы небрежно повесите свой плащ или, если хотите, демисезонное ваше пальто. А чуть позже вы, извиняюсь, потный от жары, вина и обильной пищи, уходите, оставив по понятным причинам свой ненужный в этом климате плащ, оставив его висеть на том самом ржавом гвозде, который, согласитесь, чем-то напоминает тот ваш гвоздь, вбитый когда-то в стену упомянутой вами прихожей, находящейся в квартире на пятом этаже, прикрытый оставленной вами шляпой в тот самый злополучный день, к которому это заседание имеет непосредственное отношение. Неправда ли похожая история? Нет, нет, мы еще не оставили остров вашей памяти, ту самую, всю в цветах, ее половину, с возвышающейся на пригорке белой таверной или, как у поэтессы, харчевней, с ее непрочной глиняной стеной, в которую поразительно схожим образом вбит до боли похожий ржавый гвоздь, с чем-то висящем на нем. А что же девчушка,