Аэротаник - Евгений Гузеев

их жалко. Хочется, чтобы плохие исправились, хорошие простили плохих. Иногда эти законы душат, стоят у меня в глотке. Все ими можно объяснить и доказать, но в душе я чувствую, что на каждого преступника нужно свои законы издавать, а иначе все равно это не будет справедливо на все сто.

– А давайте тогда придумаем такой укол, чтобы виновный в преступлении покинул наш с вами несовершенный и запутанный мир на пять минут всего, а потом чтобы специальные врачи его откачали и…

– Ну, вы, Захар Глебович, милостивый государь, загнули, однако. Утопленник он что ли, чтобы его откачивать-то?

– Позвольте, Костантин Несторович, довести мою мысль до конца. Если я и выражаюсь, на ваш взгляд, несколько ненаучно, то это не доказывает моего незнания, например наличия такого понятия, как реанимирование, а лишь подчеркивает мои поэтические наклонности и желание иной раз выразить свою мысль иначе, чем это принято. Так вот, Мариванна, смотрите, вот он умирает, так сказать, находится временно в состоянии клинической смерти. Боже как скучно – клиническая смерть… Да тут поэту… Ну хорошо, хорошо, клиническая смерть, оставим эту пресную медицинскую терминологию, бог с ней. О, эти какие-нибудь пять минут-четверть часа – для современной медицины пустяк, оживят. А в то же время там, вне пределов нашего физического мира нет ни стенных, ни даже простейших песочных часов. Там сам господь скажет свое слово, свершит, не торопясь, суд так справедливо, что ни один самый мелкий плюс или минус не будет оставлен без внимания. И нам, здесь поджидающим, не придется держать в тисках законов свои головы, думать и сомневаться в правильности нами же выбранных решений. Вернется этот человек, проснется, так сказать, и… Даже не знаю, каким же он вернется. Другим – да, но ведь не ангелом-же, верно? Но зато он поймет, как в нашем мире себя надо вести, и его можно отпустить с миром. Возможно, так и надо себя вести, как он и делал до этого клинического путешествия. Например, как ведет себя Вова. Это его роль, так надо. Возможно он что-то изменит в своем поведении, если ему на это укажут там. Может быть какие-то плохие, как мы считаем, поступки никуда не исчезнут, потому, что это нам они кажутся плохими, а там наверху ему спасибо скажут, попросят продолжать в том же духе. И, соответственно, наоборот – за что-то пожурят, и что-то действительно изменится, возможно даже в ту сторону, как мы этого хотели бы. То есть в последнем случае вернувшийся исправится, и это исправление совпадет с нашим общим устоявшимся представлением о морали и правилах поведения. А исправится – это точно. Ведь если человек надеется, что его не видят, и он в своих четырех стенах может как-то непристойно себя вести, ну, я имею ввиду, глупости всякие. И вдруг он узнает, что стенки-то прозрачные, на него смотрят сверху – ведь в миг изменит свои повадки. И все-таки, представим, что же там происходит с душой, отправившейся гулять из тела, пока еще реанимационная служба не добилась нужного результата, а мы, представители закона, столпились тут же рядом и ждем возвращения нашего обвиняемого и подзащитного? Возможно и у господа бога есть свои небесные книги. В них все записано, все отмечено. И вот наш виновный, например, все тот же Вова, стоит перед господом и его ангелами, окутан полупрозрачным небесным облаком, стоит понурив голову, ибо ангел, сидящий слева читает одну за другой книгу его неугодных господу деяний, а с правой стороны сидящий ждет очереди, чтобы зачитать все благие поступки.

– Но ведь это, Захар, так похоже на то, что происходит в нашем суде, только оба вы, мальчики, бескрылые и даже безусые.

– Так то оно так, Мариванна, но здесь, на этой грешной земле, мы ведь и миллионной доли не знаем того, что есть и было на самом деле, хорошего и плохого в мыслях и делах обвиняемого. Мы ведь все в общем да приблизительно. Мы мелочей не видим. А когда их миллионы, и все они учтены, то на любые поступки можно совершенно иначе было бы смотреть. Вот, например, если вернемся на небо, возьмем один из толстых томов, высоченная стопка которых возвышается с правой стороны от господа. Откроем наугад одну из перламутровых страниц этой скрижали, сделаем в воздухе круговое движение пальцем правой руки и смело направим наш перст на какую-нибудь любую строчку, испещренную рядом ровных золотистых букв, без которых были бы невозможны слова и целые предложения. Ну что же там? Может быть строка под номером 100365? Извольте. Читаем или просим ангела небесного, сидящего, скажем, по правую руку от господа, прочитать оное угодное богу деяние. И вот, что сказано в этой золотом написанной строке: «Такого-то числа, такого-то месяца, года и так далее, в такой-то час, минуту и секунду Вова, если речь идет о нашем обвиняемом, замахнулся на комара, сидящего на тыльной стороне его левой кисти, пьющего кровь, да вдруг остановился и дал-таки насекомому напиться, короче отпустил с миром.» Ну как? Мелочь? Ерунда? Возможно. Но это мы так считаем, а у господа все по-другому, каждый мелкий штрих занимает свое правильное место. Так же, как отмечается и самое казалось бы ничтожное плохое деяние в книги из той другой стопки, что по левую сторону от господа возвышается. Ну, к примеру, такого-то числа и так далее Вова не дождался появления на светофоре зеленого человечка и перешел дорогу ранее положенного времени. Казалось бы опять та же мелочь, подумаешь. Даже машины не было на горизонте. Но мелочь ли? Возможно – великое преступление, роковая ошибка, если знать нечто. Вот ведь как оно. Какие б мы законы здесь не сочиняли, а все равно у господа все иначе. А мы, глупые, еще и гордимся, что что-то понимаем и делаем якобы все правильно. Представьте, если мы глухи и находимся внутри, допустим, белого рояля, к примеру «Беккер» или, на худой конец, недорогого пианино «Красный октябрь». Так что мы видим, и что мы понимаем? Мы видим в потемках молоточки, бьющие по стальным нитям – ад сплошной да и только, и мы не понимаем смысла происходящего, ибо наше место здесь – под крышкой инструмента, и мы пока лишены способности слышать и тем более знать, зачем все это происходит. А те, сидящие в зале, они уже слышат музыку, наслаждаются ею, они видят и чувствуют по-другому, они знают нечто. Опять же комар, несмышленое, маленькое существо, этакий Сирано де Бержерак, или Буратино, если