Аэротаник - Евгений Гузеев

Вы видите краску на моем лице. И этот удручающий блеск разочарования в моих глазах. Увы, сегодня мы лишены удовольствия видеть и слышать инструмент рояль, ввиду отказа моей родной филармонии предоставить его этому залу на время процесса, а наличия своего рояля, даже отечественного фортепьяно, насколько мне известно, в этом здании по каким-то непонятным причинам не предусмотрено. Надеюсь, глубокоуважаемая публика, а также очаровательная наша госпожа судья, ваша честь, понимают, что любая транспортировка стационарного клавишного инструмента требует его перенастройки, что весьма проблематично и откровенно недешево, в конце концов небезопасно для самого инструмента. Поэтому, пусть простят меня присутствующие здесь, прошу внести в зал электромузыкальный инструмент типа органола, который в данном случае будет играть роль суррогата фортепьянного звучания. Однако следственный эксперимент требует моего присутствия, моей помощи здесь, а так как ваш покорный слуга без инструмента – ничто, то, хоть и говорят у нас в народе – рыба не мясо, но деваться нам нынче некуда, придется выдержать и эту неестественность звука, и губящее воздействие мертвой этой клавиатуры. Но и хирургам, увы, приходится выполнять сложнейшие операции и в поле, и в окопах, и в палатках, даже в антисанитарных условиях, а акушерам принимать роды в самолетах, поездах и даже такси. Так что я готов к вашим услугам.

– Очень, очень любезно, мой друг, что вы оказали нам эту честь. Но я хотел бы еще добавить, – продолжил Константин Несторович, обняв пианиста за плечо, – что сегодня у вас появилась уникальная возможность не только слышать игру на ро… услышать здесь в нашем зале выступление талантливого музыканта и замечательного человека Максима Петровича Божко, который, как вы знаете, является гордостью нашей областной филармонии, но и… Да, должен вам сказать, что его выступление является безвозмездной помощью нашему судебному делу. Так вот еще что. У Максима Петровича недавно появился свой собственный компакт-диск, с чем мы его и поздравляем. По окончанию нашего судебного заседания у всех присутствующих здесь появится возможность приобрести альбом прямо из рук музыканта. Не упустите, друзья мои, такого уникального шанса. Ах, да: с автографом, непременно.

Шепнув что-то пианисту и указав кивком в сторону электромузыкального инструмента, установленного в свободном уголке, Константин Несторович проводил глазами и вежливой улыбкой музыканта, направившегося к своему рабочему месту и поспешил объясниться с присутствующими.

– Итак… Продолжим. Но что это? Я снова вижу серьезные лица участников судебного процесса и, в частности, потерпевшей Людмилы нашей Григорьевны. Да вот, опять же, вопросительные глаза уважаемого свидетеля видимо не понимают пока еще сути следственного эксперимента, который вот-вот произойдет здесь в уютном нашем зале. Ну что-ж. Время подгоняет, время не ждет. Это как экспресс – остановился на минутку и снова в путь. А скажите, любезный наш свидетель, Семен Михайлович, нет ли в вашей родословной паутине по линии отца или матери, не важно, известных имен, при упоминании которых у знатока музыкальной культуры или профессионала, такого как, например, наш гость Максим Петрович, учащается ритм сердца и, иной раз даже наворачиваются слезы умиления и благодарности. Нет, меня не интересуют любые другие знаменитые имена – ни математика Лобачевского, ни физиолога Павлова, ни революционера Свердлова. Нас сегодня интересуют именно ваши музыкальные корни, ваши предки-музыканты – возможно Мусоргский, Бах или Чайковский. Хотя нет, вряд ли последний. Но Бах – вполне возможно. Не помню, кажется родился его одиннадцатый ребенок, когда появился на свет знаменитый проект гения «Ре минор» для органа. Так как, Семен Михайлович?

– Видите ли, уважаемый Семен Михайлович…

– Простите, но Семен Михайлович – это вы, а мое имя э… Константин Несторович.

– Нет, Константин Несторович, именно к самому себе, а вернее к своей глубокой памяти я и обращаюсь в данный момент. Сейчас, сейчас. Еще немного, чуточку всего. Где же это? Сусека, в которой подвал моей памяти хранит имена всех предков-знаменитостей находится… О! Здесь… Что? Неужели? Боже, какое разочарование. Увы, к глубокому сожалению, не могу подать руки своей для поцелуя находящемуся здесь в зале талантливому исполнителю-фортепьянисту, ибо не достоин мой род этого поцелуя ввиду отсутствия в нем не только имен типа Бах, но даже какого-нибудь там Хренникова или, к примеру, Соловьева-Седого в эту паутину не занесло ни ветром, ни случайностью, ни парадоксом, то есть не пленило подобно мухе, вроде той, что летает сейчас там под потолком и которая остается вне всяких паутин свободной, так сказать, птицей, ввиду хорошо организованной уборки данного помещения с периодическим протиранием всех углов, плинтусов и прочих мест от пыли, мелкого мусора, в том числе и паутины. Напротив, готов сам преклонить седую и отчасти плешивую свою голову и зафиксировать таким образом свое преклонение перед талантом того, кому дано, от того, кому не дали.

– Так, господа! «Не могу подать руки музыканту для поцелуя», то есть не достоин – такова суть и не нужно какими-либо другими обобщать, надеюсь, и без того понятную фразу нашего, извините, безродного свидетеля. Ну, уж простите мне безродного. Однако это весьма привлекательный для обвиняющей стороны, которую я представляю, факт. Ну хорошо, признаю, есть в зале скептики, которые, возможно, могут привести в пример имена таких людей, как Ломоносов Михаил Васильевич и прочих знаменитых выходцев из народа, даже музыкантов, не имеющих в крови ни капли Христовой крови, образно выражаясь. Поэтому, заранее предупреждая сомнения иных здесь присутствующих и их бесполезные комментарии, давайте возьмем некий режущий предмет, допустим, острое лезвие бритвы, даже хирургические ножницы, и движением опытной акушерки перережем сбивающие с толку так называемые генетические и генеалогические корни – бог с ними, лучше уж пробежим по основным этапам и периодам отдельно взятого вашего, Семен Михайлович, жизненного пути. И вот все эти лишенные музыкального слуха крестьяне, рабочие, пекари, лудильщики, рыбаки, вояки – ваши предки – рухнули в бездну прошлого, все также цепко держась своими паучьими руками за нити паутины и те самые корни, которые я только что отсек. А вы, как и это летающее насекомое, теперь свободны от уз. Вот она, ваша жизнь, на ваших же ладонях, не обремененная никакими генетическими обязательствами и родовыми тайнами. Отвечайте сами за себя, прошу вас. Все мы были лихи петь зычными своими голосами, требуя от усталых наших матерей еще и еще живительной белой влаги, распирающей материнские груди, но эти издаваемые звуки не были ни песнями, ни чем либо иным, относящимся к искусству. Да и колыбельные наших матерей – это была скорее успокаивающая терапия, нежели настоящее пение, то есть, то, что опять же мы называем искусством. Но были ли, господин Сундуков,