Аэротаник - Евгений Гузеев

влюбившаяся в вас, надменного, довольного, сопящего от переизбытка в чреве обильных яств? Где уж ему, такому, разглядеть эту тихую мечтательную грусть почти детских глаз, этот нежный, как у младенца, румянец на щеках. И он лениво уходит, не поблагодарив преданных женщин и не заметив колыхания почти детской груди самой молодой из них. Что остается этому невинному существу? Лишь тихое тайное чувство, скрываемое от других, и напоминающий о нем, то есть о вас, предмет, висящий на гвозде. Ну, конечно, вы, хозяин острова и владелец всего океана своей памяти, помните и пропажу плаща, и гвоздь, заменивший неприхотливой девчонке эту грубую черную ткань, и отверстие, оставшееся от гвоздя, заменившее ржавый кусок железа, штукатурка и кисть маляра… Нет, не буду продолжать, ибо слезы подступают, а наше здесь времяпровождение, не является душевно-творческим процессом. Это, как вы понимаете, уважаемый свидетель и все здесь присутствующие, процесс иного рода – судебный. Итак, с этого сказочного, соблазнительного во всех отношениях острова вашей памяти, мы возвращаемся… Нет, не надейтесь, не сюда в зал заседаний мы приземлимся, пролетев на небольшом самолете тысячи миль над бурным морем ваших воспоминаний, оставляя внизу за собой и другие, прочие отдельные острова и целые архипелаги, а попадаем мы, пройдя этот путь, в вашу прихожую, с цветастыми старомодными и просто откровенно старыми, исцарапанными собачьими когтями обоями. И вот, что вырисовывается. Однажды, оставив в очередной раз ваш райский остров, вы садитесь, скажем, в тот же аэроплан и спокойно улетаете, ну, конечно, забыв, как всегда, плащ, напевая во время полета песенку известную людям вашего поколения, а ныне слегка подзабытую: «все выше, и выше, и выше» и так далее. Вы знаете, есть у вас и другие, более суровые острова в океане вашей памяти, далекие от любовной лирики. И там обитают уже не какие-нибудь смазливые островитянки. Там живут люди серьезные. Да вот, например, тот голый, холодный, скалистый, с летной площадкой по середине остров. Он населен летчиками-героями. Кожные шлемы, защитные очки, теплые куртки. Может быть там вы берете свой, как когда-то говорили в народе, ероплан? Летаете на нем в рай, сравнивая суровый и холодный, лишенный не только пальм, но даже простых деревьев, остров-аэродром с этим тропическим чудом. И однажды вас захватила одна безумная мысль. Вы, вдруг вникнув в смысл напеваемой вами песни – помните, «мы рождены, чтоб сказку сделать былью..» и так далее, решили проблему своего я, вы поняли причину своего появления на свет. Допустим, не вы один, не важно. Как и другие, вы решаете перенести то, что воображаемо, сказочное, в свой реальный мир, то есть действительно сделать сказку былью. Естественно, выбираете то самое лучшее, что у вас есть в памяти – остров с таверной. Именно это вы решаете взять с собой. Но как? Теперь, внимание! Не потому ли, в вашей обшарпанной прихожей вдруг в стене появляется гвоздь? А в один прекрасный день вы вешаете на него шляпу и уходите. Прогуливаясь с вашим четвероногим другом по темным, пахучим аллеям сквера, и, тогда, вдруг, ощутив кожей своей непокрытой головы теплые лучи солнца, вы ведь не могли не улететь… Нет, господа, не было причины возвращаться на тропический остров своей памяти, больно уж далековато. Ведь плащ, то есть, в данном случае шляпа, осталась висеть на реальном другом острове – в прихожей пятиэтажного дома. Ваше воображение не могло ни представить грустных очей и розового от любовного переживания личика молодой девушки, увезенной вами с острова вашей памяти и помещенной вашим же воображением, допустим, на кухню собственной квартиры. Ориентируясь на эту сказочку, песенку или стишок, как хотите, вы, якобы забыв шляпу висящей на гвозде, в тот день ушли молча, сурово, оставив со своей грустью девчушку из харчевни, в данном случае под харчевней мы подразумеваем, скажем, кухню. Вот девчушка периодически оставляет мытье посуды, идет в прихожую и грустными, блестящими глазами смотрит на черный головной убор, висящий на ржавом гвозде. Блеск печали наполняет ее глаза. Эту картину вы воображаете, находясь в сквере и получив возможность поразмыслить и помечтать. Возможно, такая власть над невинным существом, героиней чужого произведения, дает вам больше, чем обычное сладкое чувство. Ведь есть по крайней мере гвоздь, а это уже нечто осязаемое. Да, могла бы быть девушка – это сложнее. Но вот гвоздь – его не так-то просто выдрать из стены, и есть шляпа, наконец, есть вы сам. Значит, есть и она – девушка, но увидеть ее способны лишь вы один, а нам другим не дано. Нет воды в реке, но есть лодка и она плывет. Это как Венера Милосская. Вроде рук нет. Но мы их всегда можем вернуть ей, используя свое воображение. И если бы управдом с участковым взломали ту дверь, то никакого физического лица, тем более женского пола, они бы не обнаружили в квартире на пятом этаже. А гвоздь, представьте, увидели бы в стене. И шляпу спокойно висящую на нем, выполняющую роль плаща. Не правда ли удивительно? А не испытываете ли вы, уважаемый свидетель, в такие минуты в некотором роде нечто большее, чем невинное чувство. Я не имею ввиду в прямом смысле ощущения так называемого оргазма, но чего-то подобного патологического, скажем так. Не удивлюсь. Итак, господа, не означает ли мною выше изложенное того, что у нас появились все основания подвергнуть сомнениям показания этого свидетеля. Как становится понятным, мир одинокого этого человека давно уже не ощущает границ между сказкой и реальностью и потому…

– Позвольте, – раздался гневный голос прокурора Константина Несторовича, – я мог бы в какой-то степени даже согласиться с теорией моего коллеги, но только в том случае, если он ответит на один вопрос. Уж ежели сказку делать былью, то какова на ваш взгляд, господин адвокат, причина того факта, что будучи владельцем и шляпы и пальто, свидетель выбирает первый предмет и оставляет его в своей прихожей вопреки задуманному по сценарию известного поющего поэта-женщины, плаща. Обратите внимание, как теряется романтизм задуманной художником цепочки событий, если мы изменим звенья следующим образом: объект мужского рода-его шляпа-гвоздь-дыра от гвоздя-пустая стена и так далее. Вы заметили, как много пропадает при такой раскладке? Согласен, демисезонное пальто уважаемого свидетеля в некотором роде отличается от классического плаща, например, типа болонья. Однако же различие этих двух предметов между собой неизмеримо меньше, чем разница любого из них с головным убором, возможно, действительно случайно оставленного в прихожей ввиду… ввиду… некоторой рассеянности…

– Вот, – вскричал Захар Глебович, – именно рассеянность. Еще и это.