Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Не-е-е… Похоже, и впрямь последние времена настают. Совсем у народа панамку снесло. Танька наша со своей «пулей Гарибальди» в башке – еще не самый плохой вариант, я тебе скажу. У других таких пуль… Целая обойма.

– Ну и какая же, по-твоему, у меня пуля? – улыбнулся Максим.

– А чего тут думать? Самая обыкновенная. Гордыня называется.

– С чего бы это? – удивился Максим.

– А что? Скажешь, не так? Она самая. Ну а как же? Тебе лет-то сколько? Тридцать один – тридцать два?

– Тридцать два.

– Ну вот. Щегол молодой, а уже при должности. Машина у тебя крутая. Квартиру, мать говорила, купил.

– И что ж в этом плохого? – удивился Максим. – Я, между прочим, и на машину, и на квартиру сам заработал. Никто не помогал. Думаешь, легко мне было из деревни пробиваться? Без связей, без денег. В общаге пока в институте учился, на одном «дошираке» сидел.

– А я разве говорю, что плохо? Молодец, говорю! Да только ты шибко-то не заносись. Это ж тебе только кажется, что ты сам с усам. А на самом деле… Знаешь, как в Евангелии сказано? Ни один волос не упадет с головы человека, если на то не будет воли Божьей. Жизнь наша, она же на волосочке – во-о-от таком… тонюсеньком – висит. И волосок этот в любой момент может того… Понимаешь меня? Так что… не гордись, Максимка! Не гордись. Дал тебе Господь ум, здоровье, удачу – вот и благодари его. Благодари! Это ты пока молодой – не понимаешь, а время придет… Как прижмёт – враз забудешь гордыню свою. Сразу Господа вспомнишь! Мать правильно говорит: Господь все одно приведёт. Вопрос только – как? Вот в чем заковыка. Я ведь тоже таким, как ты, когда-то был. Думал, круче меня не найти. Да только это до поры до времени. Уж поверь!

Максим, слушая дядьку, тоже завёлся.

– Так я же не отрицаю, что есть во вселенной некий, так сказать, высший разум. Который организует в какой-то степени жизнь на Земле. Но только вот при чём тут храмы ваши, свечки, панихиды? Вот это вот всё? Я лично считаю, что если даже и верит человек в Бога, то посредники ему в этом не нужны.

– А ты знаешь, как в народе говорят? Кому церковь не мать, тому Бог не отец.

– Да мало ли что народ говорит. Это же всё слова.

– Слова, говоришь? – усмехнулся Иван. – Ну-ну… Расскажу я тебе одну историю, как товарищ мой помирал – Колька Солдатенко. Тяжко умирал. Рак у него был. Сам понимаешь, болезнь страшная. Поначалу в городе лечили, а потом все – выписали. Домой помирать отправили. Им там зачем статистику себе портить? А лекарства обезболивающие просто так не купишь. Пока рецепт выбьешь, пока в город съездишь, в аптеке выкупишь… Героин проще достать! Да что я тебе рассказываю – сам знаешь, как у нас с медициной тут. Скорая помощь за сто с лишним километров едет. Или такси бери – полпенсии туда-обратно.

В общем, закончились у Кольки лекарства, не успели выкупить. И вот ведь… Мужик, я тебе скажу, он геройский был. Про таких говорят: у него стальной стержень вместо позвоночника. Всю жизнь в армии прослужил. Офицер! Все горячие точки прошёл. А тут в голос воет.

Я жене его говорю: «Ты пистолет-то спрячь наградной. Не дай бог…» Жена у него сильно верующая была – каждое воскресенье в храме. А Николай тот не то чтобы богоборец какой, нет… Но вот навроде тебя: зачем, дескать, мне храм, если у меня Бог в душе? А жена извелась вся, что некрещеный муж. Ведь даже записочку в храме не подашь за здравие. А, случись, помрёт? Ни отпеть, ни сорокоуст заказать. Горе, да и только. А тут… Сам попросил. Чтобы, значит, мы батюшку привели, покрестили его. Душа-то взыскует…

Пришёл отец Василий, притворили они двери в комнате, поговорили о чём-то. Пока разговаривали, Николай стонал без конца. А как батюшка его окрестил – затих. Поисповедовал тот его тут же, причастил… Чашу ему к губам поднес для целования, а сам говорит: «Ну вот, раб Божий Николай, и стало у Господа Бога нашего на одного воина Христова больше. Новое у тебя теперь место воинской приписки». А тот улыбнулся и прямо лицом посветлел. И ни тебе стона, ни крика. Так и умер с улыбкой в тот же день. Сам бы не видел – не поверил… А ты говоришь: свечки, панихиды…

Он помолчал.

– Ладно, айда. Попарю тебя по-нашенски.

* * *

Зашли в баню. Иван снял с себя металлический крест, надел, как положено, деревянный – и скрылся за дверью парной. Максим же замешкался в тесном предбаннике, то и дело цепляясь головой за подвешенные под потолком веники, сушеные пучки полыни, можжевельника и еще каких-то незнакомых ему трав.

Ему вспомнилось, как дед, бывало, запаривая веник в тазу приговаривал: «Полынь, Максимка, она всякую черноту из человека изгоняет, а веник полынный – он ещё и суставы лечит и усталость как рукой снимает. А можжевельник – тот и душу, и тело бодрит. Вот мята, та – нет. Мята, напротив, она успокаивает. Потому некоторые веточки мяты в веник березовый и добавляют. Ну или в дубовый. Так что каждая травка свою хворь лечит».

– Ты долго ещё там? – прервал его воспоминания выглянувший из парной дядька Иван. – Заходи!

Максим, шагнул в дверной проём и в нерешительности остановился. Кожу обожгло сухим жаром. Дыхнув нестерпимо горячего воздуха, он зажмурился: «Ох, ты ж…»

– Дверь притяни! – прикрикнул на него дядька. – Весь жар выпустишь. Давай на полок!

Максим огляделся в тусклом банном сумраке, задержав взгляд на внушительной фигуре дяди Ивана. Несмотря на годы тот всё еще был крепок собою, жилист, подтянут. Во всем его облике чувствовалась нерастраченная за многие годы сила.

– А чего темень-то такая? – проворчал Максим, наощупь забираясь на полок.

– Потому как в бане должно быть темно, тепло и тихо! Так что ложись да знай помалкивай, крестничек.

Пока Максим умащивался на узком полке, Иван взял пучок какой-то травы и, держа над каменкой, плеснул на него кипятком из ковша. Парная наполнилась горьким полынным духом. Иван поддал еще парку.

– О-о-о… – взывыл Максим. – Дышать нечем!

– Ничего-ничего! Самый раз. Сейчас погоди…

Иван выхватил из кадушки с холодной колодезной водой березовый веник и водрузил крестнику на голову. Дышать сразу стало полегче.

Слегка покачивая вениками, дядька принялся разгонять над ним пар. Максим лежал на