Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

животе, вытянув руки вдоль тела, и ему казалось, что над его телом завис шар – большой, теплый… А Иван, время от времени поддавая горячей воды на каменку, всё продолжал и продолжал загребать пар.

– Чувствуешь теплую волну?

– Чувствую. Только у меня почему-то мурашки побежали.

– Это хорошо, это так и должно быть, – удовлетворенно сказал Иван, продолжая плавно, не касаясь тела, помахивать вениками, точно укрывая крестника горячим одеялом из пара.

Максим повернул голову набок и сквозь паровую завесу увидел, как из сучка в сосновой доске медленно течёт густая, вязкая смола.

Дядька наконец выпустил веники из рук:

– Что, прогрелся? Ну, айда, подышем.

В предбаннике Максим жадно припал к бидону с квасом.

– Как тебе квасок-то?

– Хорош… Вкус необычный.

– Ну так! На березовом соке. Сам делал. В погребе у меня с мая месяца стоит. Само-то после баньки. Ты как? Продышался? Ну, пошли.

Вернувшись в парную, дядька с новой силой принялся за дело. Плеснув на каменку, он вновь нагнал пару и, легонько труся над Максимом веником, мягкими неспешными движениями принялся поводить им от ног к голове.

– Спина-то как? Не беспокоит?

– Да, есть немного.

– А хочешь скажу, где больше всего болит?

– Где?

– А вот тут, под правой лопаткой. Угадал?

– Угадал, – удивился Максим. – А как это ты?

– А у банщиков поверье есть. Если по человеку провести веником, то там, где на нём листочек остался, там и болит. В этом месте его и надо как следует пропарить. У тебя зажим тут. – Дядька слегка помял ему спину. – Ничего-ничего… Сейчас мы его… Уврачуем!

Иван еще несколько раз огладил Максима веником от пят до головы: по одному боку, по-другому… Приложил веник к лопаткам и, прижав рукой, подержал несколько секунд, потом – к пояснице… И опять подержал, приговаривая:

– Полежи-ка, веник, тут, откуда ноженьки растут!

После этого начал слегка постёгивать. С каждым разом всё сильнее и сильнее. А потом… Дядька пошёл хлестать его вдоль и поперёк уже двумя вениками сразу: по пояснице, по стопам, по икрам… Он выстукивал, выхлапывал и выбивал Максима, как старый пыльный ковер. А тот желал только одного: живым бы выползти на свет божий.

– Что, крестничек, отвык от бани нашенской? В городе, в джакузях своих? А? То-то же! Это тебе не петушками сахарными на рынке торговать! Ты чего, мизинцы-то на ногах поджимаешь? Неужто жарко так?

– Не то слово…

– Что, проняло? – хохотнул дядька. – Должно было пронять!

Иван, сжалившись, приоткрыл дверь, запуская в парилку свежий воздух. И тут же давай по новой охаживать крестника.

Максим несколько раз выскакивал на улицу. Передохнув и дождавшись, когда восстановится нормальное сердцебиение, делал очередной заход.

Наконец, дядька вывел его под руки из бани и окатил из ведра холодной водой.

– А теперь – на догрев. Живо!

Максим лежал, в изнеможении распластавшись на банном полке. Он казался себе невесомым. Почти бесплотным!

В последнее время Максим напоминал собой сжатую до упора пружину. Жизнь в режиме хронического цейтнота. Авралы на работе. Горящие дедлайны… С одной стороны, всё это заводило и подстёгивало его. Вызывало азарт, драйв, желание победить. Оказаться круче, чем другие. Но с другой… В этой бесконечной гонке за успехом Максим, похоже, упустил что-то самое главное. А ведь остановись, притормози он хоть на чуть-чуть… Кто знает? Возможно, и с женой всё сложилось бы иначе.

И вот, лежа на влажном полке обветшалой, вросшей в землю баньки на краю огорода, он испытал почти забытые ощущения: необремененности и бестягостности. Да! Именно бестягостности. Как в детстве.

И вдруг:

Чёрный ворон…

Раздалось за его спиной.

Что ж ты вьё-ё-ошься,

Да над мое-ею голово-о-о-ой…

Максим, только что изнывающий от жары, вдруг почувствовал, как по загривку пробежал холодок.

Ты добы-и-чи не добьё-ё-шься,

Че-ё-ёрный ворон, я не твой…

Дядька Иван пел, а Максиму казалось, что это дед… Дед его покойный за спиной у него стоит. Так же вот когда-то охаживал его веником – пацаненка. И песню эту самую пел.

Из бани Максим вышел каким-то… Просветленным, что ли?

* * *

На следующее утро Максим первым делом собрался на пробежку. На этот раз сразу направился за околицу села – подальше от любопытных глаз.

Он бежал по пыльной, извилистой грунтовке. По одну сторону от которой плотной стеной возвышался напоённый ночной влагой и пронизанный янтарным солнечным светом сосновый бор. По другую – наперегонки с Максимом, ласково огибая обросшие мхом валуны, струила свои бирюзовые воды река Бия.

Здесь когда-то они рыбачили с дедом. Самое уловистое место! Ленок, хариус, таймень… В городе такую рыбу поди поищи.

Полной грудью вдыхая густой смолистый воздух, Максим любовался на тонущие в молочном тумане верхушки холмов, что раскинулись вдали; на зеркальные, чуть дрожащие на воде, отражения берез, укоренившихся по обе стороны берега; на то, как играет лучами солнце на красноватых стволах сосен. И все эти запахи, краски, звуки… Все они обволакивали, пронизывали, завораживали… Тревожа и одновременно согревая душу.

Однако вскоре Максим почувствовал неожиданную слабость. Он замедлил бег. Затем и вовсе перешел на шаг. Слабость продолжала нарастать. Во рту пересохло. У него потемнело в глазах. «Сахар упал», – обожгла мысль. Тяжело и часто дыша, Максим остановился, привычно сунулся в карман за леденцами. Пусто! «Ну, конечно! Мать же вчера штаны постирала. Вот чёрт… И до дома далеко. И вокруг ни души. Чего делать-то?» – мысленно заметался Максим. Вот тебе и лечебное голодание, вот тебе и физические нагрузки. А врач предупреждал… Предупреждал дурака. Да ещё до бани вчера дорвался!

Хватая ртом воздух, он медленно опустился на колени прямо в дорожную пыль. По лицу градом катил пот. Сердце сбивчиво, из последних, казалось, сил колотилось о ребра. А воздух вдруг стал каким-то тягучим, липким. Почувствовав, как немеет язык и лицо, Максим совсем запаниковал. Неужели все? Конец? Глупо, до чего же глупо…

А ведь через какое-то время мать хватится его. Кинется к дяде Ивану. Начнут искать. И найдут. Лежащим на дороге. Он представил себе растерянное лицо дядьки, как начнет голосить мать…

«Да нет… Не может быть. Нет! Не хочу! Господи! Господи, помоги!» – взмолился Максим.

И тут боковым зрением сквозь деревья он увидел на обочине дороги металлическую оградку, окрашенную голубой краской и сваренный из арматуры крест. Пригляделся. Дальше еще, и еще… Кладбище! Это же старое деревенское кладбище. То самое, где когда-то схоронили деда и где он ни разу с той