Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

ты рядом, рассеиваются тени Сомнения; мрак Страха и Отчаяния уходит прочь, и мы, воспрянув сердцем, терпеливо и бесстрашно глядя в лицо опасностям и трудностям, можем наконец осуществить свои мечты. О, сильный и нежный ангел Божий! Любые дела нам по плечу, когда ты рядом с нами!

Так, каждое утро посещала меня Надежда, и я, забыв о мучительном прошлом, устремлялся мыслями вперед, в будущее, светлое и радостное, о каком прежде я и мечтать не мог. И вот я уже больше не тот угрюмый оборванец, полный мрачных раздумий; теперь я снова обрел радость смеха и, скинув изношенную одежду, отбросил вместе с нею грубую речь и дурные манеры. Тем глубоким переменам, произошедшим со мною, я обязан моему нежному товарищу, что, думаю, станет видно из дальнейшего рассказа. Она живо откликалась на эти перемены во мне и становилась доброжелательнее и откровеннее, делясь со мною всеми своими трудностями и сомнениями, и, когда случалось ей чем-нибудь озадачиться, она сразу же, кусая прелестные губки и нахмурив тонкие брови, бежала спросить моего совета.

В это время (по ее просьбе) я был занят сооружением очага в нашей третьей, самой дальней пещере, служившей нам поочередно то погребом, то кладовкой, то маслодельней, то кухней. Это была настоящая печь с трубой для отвода дыма, которую я сложил из булыжников и глины и счел ее вполне пригодной. Так что благодаря всему, что я смастерил, и тому, что моя леди принесла из своей сокровищницы (секрет местонахождения которой она держала при себе), мы отныне не нуждались ни в чем, как и обещал Адам в своем письме. Более того, теперь я был прекрасно вооружен и мог отразить любое нападение и даже сам напасть на кого угодно, потому что потихоньку она натаскала мне разных вещей, таких как испанский шлем, позолоченный и очень громоздкий; панцирь из крепкой и надежной стали; четыре аркебузы с искусно выгравированным орнаментом и в придачу к ним порох; три пары пистолетов; и все это вместе с мечом, топором и моим верным ножом позволяло мне чувствовать себя способным прогнать любого, кто дерзнет напасть на нас, будь то индеец, буканьер или пират; и об этом я сказал моей леди.

– Да, но пока вы будете защищать нас обоих, – проговорила она, – что же буду делать я?

– Спрячетесь в пещере с сокровищами.

– Ни за что! – сказала она, решительно подняв подбородок. – Ни за что на свете, Мартин! Я ваш товарищ, и мое место рядом с вами.

– Я буду волноваться за вас и из-за этого буду плохо стрелять.

– Ну тогда, Мартин, научите меня стрелять.

Я взял пистолет и аркебузу и показал ей, как с ними обращаться – как правильно держать оружие, взводить курок, прицеливаться и так далее. Потом я научил ее заряжать его и набивать порохом так, чтобы патрон не выкатывался из ствола обратно, и осторожно обращаться с запалом. Она схватывала все на лету. Я также позаботился о том, чтобы все оружие у нас было прочищено и заряжено и готово встретить любого, кто осмелится нарушить наш покой.

Так шли дни, полные трудов и радости. Мне бесконечно дорога память об этих незабываемых днях, когда я не покладая рук работал своими новыми инструментами и лишь иногда поднимал голову, чтобы увидеть, как мой нежный друг трудится бок о бок со мною. Как дорога мне память об этих благословенных днях! Память эта стала для меня священной, ибо Счастье было так близко, оно уже распростерло руки навстречу мне, а я, несчастный слепой глупец, упустил его, дал ему уйти, и об этом вы скоро узнаете.

Стояла чудная ночь, тихая и теплая, полная луна во всем своем великолепии разливала вокруг бледный свет, и, чтобы не нарушать этого величественного безмолвия и покоя, мы тоже молчали.

– Мартин, – наконец тихо произнесла моя спутница, – вот и еще один день прошел…

– Ну что ж, жаль… – отозвался я.

– Жаль? – сказала она и окинула меня подозрительным взглядом.

– Дни летят слишком быстро, Дамарис. Мне бы хотелось, чтобы время тянулось медленнее.

– Это и в самом деле было чудесное время, Мартин, и я многому смогла научиться. Мне думается, мы оба стали лучше, и вы…

– А что я, друг? – спросил я, когда она запнулась.

– После болезни вы стали мягче и дружелюбнее, дорогой мой друг.

– Это все благодаря вам, Дамарис.

– Я рада… О, очень рада! – проговорила она почти шепотом.

– Это вы научили меня… любить все хорошее и доброе, научили меня владеть собой… и в один прекрасный день я, быть может, смогу быть достойным…

Тут я вдруг запнулся и замолчал, пытаясь подобрать подходящие слова, а она смотрела на меня, и глаза ее излучали теплое сочувствие и невыразимую нежность.

– Мой славный Мартин! – сказала она и протянула мне руку.

– Дамарис, – с трудом проговорил я, глядя на эти тонкие пальцы, но все же не осмеливаясь поцеловать их, боясь, чтобы страсть снова не захватила меня, – вы знаете, что я люблю вас?

– Да, Мартин!

– Как вы считаете, это настоящая любовь?

– Настоящая, милый Мартин.

Тут мы замолчали, она смотрела на луну, а я на нее.

– Однажды я нарушил клятву, данную вам, – сказал я, – я не стану больше клясться, но хочу, чтобы вы, моя дорогая леди, знали, что хотя я и сгораю от страсти и нетерпения, но я люблю вас трепетно и благоговейно, и, если случится нам жить здесь долгие годы… да-да, до конца наших дней, я научусь терпению, научусь ждать, ждать вашего решения. Хотя это будет нелегко! – проговорил я, стиснув зубы, и задрожал, когда она вдруг крепко сжала мои пальцы.

– Но, Мартин, – тихо сказала она, – а что, если наша жизнь на этом острове в один прекрасный день кончится?..

– Кончится? – вскричал я, вскочив на ноги. – Как это – кончится? Когда? Почему?

И меня охватил внезапный страх при одной только мысли, что такое возможно.

– Кончится? – снова промолвил я. – А вам бы хотелось, чтобы она кончилась?

– Ах, нет… ну конечно же нет! – сказала она, склоняясь ко мне, так что я мог заглянуть ей в глаза.

– А значит ли это… О, Дамарис, может ли это означать, что вы счастливы со мною здесь, в этом пустынном месте… счастливы и довольны?..

– Так счастлива, Мартин, и так довольна, что боюсь, что когда-нибудь все это кончится и пройдет, как светлый сон.

– Дамарис… О, Дамарис! – проговорил я, целуя ее прелестные пальчики. – Я никогда ни о чем не спрашивал вас, но один вопрос беспокоит меня, и я не осмеливаюсь задать его