Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

мудреного покроя одежды и многочисленных пуговиц и застежек. Как бы то ни было, с этим было покончено, я вышел из пещеры, моя леди сидела на табуретке и готовила завтрак. Увидев меня, она на мгновение широко раскрыла изумленные глаза, потом встала, проказливо улыбнулась и склонилась в плавном, изящном реверансе.

– С добрым утром, ваша светлость, – проговорила она. – Мне кажется, ваша светлость звала меня, но я не могла откликнуться на крики вашей светлости, так как была занята приготовлением завтрака для вашей светлости.

Глядя на это ее очаровательное озорство, на яркое солнце, на веселый, жизнерадостный мир вокруг нас, я не мог не улыбнуться и, широким размахом руки сняв шляпу, склонился перед нею в таком глубоком и почтительном поклоне, какого не видывали даже в Уайтхолле или в Версале.

– Мадам, – молвил я, – я вижу, вы смиренны и послушны. Надеюсь, ваша светлость уже приготовила завтрак, ибо наше величество ужасно проголодалось.

– Ах, Мартин! – вскричала она, хлопая в ладоши. – Вы так великолепно выглядите! Только вот нужно подстричь вам волосы и бороду… хотя нет, думаю, мне удастся сбрить ее совсем. Тогда вы будете напоминать мне того мальчика по имени Мартин, которого я знала много лет назад! Да-да, вам нужно побриться…

– Побриться! – повторил я, глупо хлопая глазами.

– Да, Мартин, и у меня уже все готово. Пойдемте, это не займет много времени. А когда вы будете подстрижены и побриты, тогда мы позавтракаем.

Так, волей-неволей, мне пришлось пойти за нею. Она снова отвела меня в пещеру и вскоре вернулась, неся в руках золоченую шкатулку, в которой лежало мыло, бритва и все, что необходимо для туалета настоящего джентльмена. Она поставила передо мною зеркальце в золотой рамочке, и, взяв по ее указанию ножницы, я начал состригать волосы, но действовал так неумело, что она забрала у меня ножницы и сама взялась за дело. Потом я побрился (правда, довольно неуклюже, а она все время беспокоилась, чтобы я не порезался – что я и сделал!), умылся, вытер лицо и, взглянув на себя, поразился, как молодо выгляжу. Она смотрела на меня, и ее розовые губки трепетали от восхищения, я улыбнулся и с удивлением заметил, что в глазах ее стоят слезы.

– Ах! Вот теперь вы прежний Мартин, после всего, что пережили! – произнесла она и вышла, а когда я снова присоединился к ней, тот увидел, что она по-прежнему весела.

– Вы голодны, сэр?

– Безумно, моя леди!

– Ну тогда вот, пожалуйста, жареная рыба, собственноручно пойманная нашей светлостью… соль, Мартин! Масло… сбитое собственноручно нашей светлостью… и… хлеб, Мартин! Хлеб, испеченный собственными ручками нашей светлости.

– О, моя дорогая леди, как это чудесно! – сказал я.

– И по-моему, он не так уж плох, хотя у меня и не было дрожжей.

– Да он просто восхитительный! – проговорил я с набитым ртом.

И, начисто позабыв о недавних печалях и горестях, мы предались веселой трапезе; сердца наши бились легко, в такт привольному ветерку, безмятежные, как океан и ясная синь небес, и нигде не было ни малейшего темного облачка, предупредившего бы нас о предстоящих опасностях. Так мы ели и беседовали, беспечно радуясь жизни. Время от времени пальцы мои невольно нащупывали гладкую кожу на щеках и подбородке, и она, ловя взглядом этот мой жест, смеялась и уверяла, что быть выбритым мне очень идет и что я был бы даже красивым, будь у меня немножко не такой нос и глаза другого цвета. Так что все мои печали начисто развеялись, и сердце наполнилось благодарностью за то, что я могу жить и вдыхать воздух, которым дышит она и который становится от этого еще благоуханнее.

Позавтракав, я взял пилу и, несмотря на ее протесты и свою не очень-то подходящую одежду, принялся мастерить буфет, уверяя, что вполне уже здоров и что никогда не чувствовал себя лучше. Видя, что я настроен решительно, она принесла мне новые инструменты – прекрасную пилу, несколько отменно острых зубил, рубанок, молоток, сверло и тесало. Все эти предметы, которые она достала из потайного места, оказались кстати (особенно тесало, так как оно могло быть весьма полезным орудием в умелых руках), и я радостно поблагодарил ее.

– Знаете, Мартин, – сказала она, – если вы действительно хотите выразить свою благодарность, то вы должны кое-что сделать для меня…

– Я сделаю все, что вы пожелаете! – с готовностью откликнулся я.

– Ну что вы! – рассмеялась она. – Все, о чем я прошу вас, так это быть всегда выбритым.

Так мы и договорились.

Глава 41

О голосе, поющем в спасительных песках

Хотя одежда представляет собою внешний, видимый (хотя и безмолвный) способ выражения человека, его вкусов и даже образа мыслей, она сама по себе все же оказывает существенное влияние на своего владельца и является для него в той или иной степени как бы вдохновляющим началом.

И тем, кто будет возражать, я с уверенностью скажу, что это правда, по крайней мере, этому научил меня собственный опыт.

До сих пор моя рваная рубашка, камзол из грубой, потертой кожи и истрепанные штаны были постоянным напоминанием о том, каким ничтожным оборванцем и бродягой я сделался, а всклокоченные волосы и косматая борода носили следы пребывания в рабстве. И таким я был и в самом деле – грубым, неотесанным существом, достойным презрения и дурного обращения, в любую минуту готовым вступить в ссору и драку, резким в выражениях и злым на язык и всегда, при любых обстоятельствах, угрюмым, отчаянным и совершенно неуправляемым.

Теперь же, когда я увидел себя в таком изысканном одеянии, с волосами, прирученными при помощи ножниц и гребешка, во мне стало расти уважение к самому себе, и мало-помалу дурные последствия пребывания в рабстве начали проходить. И, продолжая плотничать, я поглядывал на рукава своей тонкой батистовой рубашки, высоко закатанные на мускулистых, покрытых рубцами руках, и думал, что больше я уже не тот огрубевший бедолага, исполненный отчаянной ярости к жестокой Судьбе, а человек знатный и, стало быть, способный не дрогнув выносить любые, самые тяжкие испытания, выпавшие на мою долю, и более того, в какой-то степени быть хозяином собственной Судьбы.

И тогда появилась Надежда, это ее благословенный дух способен вытащить утопающего из трясины отчаяния и излечить израненное сердце, утешить отверженного и укрепить падшего духом, придав ему силы и смелости, чтобы он мог снова противостоять ударам Судьбы.

О, ты, кого мы называем Надеждой, ты, дивный, светлый ангел Господень! Не будь тебя, и жизнь не могла бы противостоять злу; когда