Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

то, что раньше было человеком по имени Хамфри. Он лежал у самой кромки воды, и набегавшие волны шевелили его тело, отчего его руки и ноги безвольно двигались самым глупым образом, а разбитая голова, казалось, кивала, словно желая посмеяться надо мною. Я подошел и, взвалив его на спину, с большим трудом (ибо силы буквально вытекали из меня) начал карабкаться через риф. Выбрав место поглубже, я помедлил, потом с невероятным усилием размахнулся и швырнул его подальше, и, глухо ударившись о поверхность воды, он исчез в глубине. Но даже теперь меня не покидало тяжелое, смутное ощущение, что мертвец повернул в мою сторону и плывет к берегу; тогда я выхватил нож, сел и немного подождал, чтобы убедиться, так ли это на самом деле. Наконец я поднялся, но, подойдя к полоске Спасительных песков, резко обернулся, ожидая увидеть, как мертвец выходит из прибоя и протягивает ко мне свои ужасные руки. Так я оборачивался неоднократно, и призрак мертвого Хамфри преследовал меня весь день и еще много-много последующих томительных часов. Я все бродил, не разбирая дороги, солнце жгло, и я начал качаться, как пьяный, и бормотать про себя ее имя, потом стал громко выкрикивать его, и скалы эхом вторили мне, а из пустых пещер разносилось: «Дамарис! О, Дамарис!»

Глаза мои заволокло туманом, в котором, словно смеясь надо мною, двигались какие-то неясные очертания, и мне казалось, что среди них я вижу мою леди, но смутно и где-то очень далеко, и я принимался бежать и падал, обливаясь горячими, бессильными слезами. Это был поистине черный день для меня, из которого я помню лишь боль, безнадежную тоску и невыносимую жажду. Солнце садилось, когда я, ползя на четвереньках, вновь очутился на нашем зеленом плато, но, как я туда попал, не помню. Помню, как я напился из ручья и, шатаясь, вошел в пещеру, там упал и лежал, заполняя окрестности горестными стенаниями и все время звал: «Дамарис! О, Дамарис!» Помню пятно серебристого света, сияние, разливающееся во мраке, помню, как грезил, что моя леди снова, как и прежде, рядом со мною, как лепетал что-то о любви и прощении, помню боль разбитого сердца, когда я лежал и наблюдал за лучом света, подползающим к самой двери; помню, как, стеная и всхлипывая, я все еще смотрел на этот свет и вдруг осознал, что какая-то темная фигура движется на его фоне, услышал позади себя шорох, шаги… крик! И, зная, что это Хамфри пришел ко мне в минуту моей слабости, я попытался подняться и встретиться с ним лицом к лицу, но мои усилия были тщетны, и я начал кричать, называя его убийцей: «Это ты… ты убил ее… мою любовь… мою душу… это ты, Хамфри, который теперь мертв… ну, давай, подходи… подходи ближе, и я убью тебя снова!» Почувствовав на себе его руки, я попытался вытащить нож, но не мог; я застонал, и сознание покинуло меня.

Глава 38

О мертвеце Хамфри и о моем ночном видении

Следующее, что я помню, – это яркий солнечный свет и пляшущие блики на стене пещеры, от которых я не в силах был оторвать взгляд; они весело скакали в своем забавном танце, и эта картина доставляла мне радость. Я смотрел на эти причудливые тени и слушал оживленное журчание ручейка, напоминавшее смех маленьких эльфов. И вдруг в этом нежном лепете я уловил шепот:

– Мартин! Милый Мартин!

И увидел, как моя леди бросается со скалы навстречу смерти. Я вскочил, оглашая окрестности горестными воплями, и так стенал, пока не дошел до полного изнеможения, и умолк, и тогда снова сквозь тихое бормотание ручейка до меня донесся ее голос, нежный, но слабый и очень далекий:

– Мартин! Милый Мартин!

Потом наступила чернота, и едва различимые, зловещие очертания угрожающе маячили передо мною; потом мне грезилось, что я, крепко связанный и закованный в кандалы, должен наблюдать, как моя нежная леди пытается вырваться из жестоких лап грубых негодяев, а я, изо всех сил стараясь разорвать оковы и чувствуя всю тщетность своих усилий, впал в неистовое безумство и метался из стороны в сторону, желая покончить с собой и прекратить эти мучения. Или мне мерещилось, как с топором в руке, в пламени и дыму я бросаюсь на ее убийц, как снова и снова ударяю Хамфри, а он снова и снова поднимается, качая размозженной головой и протягивая ко мне безжизненные руки, словно надсмехаясь надо мною, и тогда я понимаю, что мне никогда не убить его, потому что он уже давно мертв, и я поворачиваюсь, чтобы убежать, но он гонится за мною по пятам, и в ушах у меня звенит его крик: «Смерть всем нам!.. Смерть!» И, чувствуя на себе его руки, я вступаю в отчаянную схватку, пока чернота, словно морская пучина, снова плотно не окутывает меня.

И за всеми этими кошмарными видениями приходит ощущение, что я схожу с ума, что этот мертвец Хамфри поджидает меня у кромки прибоя и манит к себе трясущимися руками, и я, зачарованнный, чувствую, как мозг мой раскалывается, а тело искажается, и вот я уже не я, а Черный Бартлеми. И меня все время не покидает ощущение, что Хамфри караулит меня возле рифа, наблюдая, как его чары все больше и больше овладевают мною, и тогда начинает звать меня странным, всхлипывающим голосом, окликая меня по имени:

– Эй, Бартлеми! Черный Бартлеми!.. Ну, подойди же, подойди к Хамфри, который не может умереть, потому что уже нашел свою смерть, который знает все, знает, что ты, Бартлеми, выбрался из преисподней. Так иди же ко мне, Бартлеми, и стань таким же, как я. Со мной здесь остальные, все отличные ребята, и они тоже хотят увидеться с тобой, все они тоже нашли свою смерть – кто от петли, кто от ножа, кто от пули… Так-то!

Двое на рее, болтаясь, висят;

Трое на гроте качаются в ряд.

Просто загляденье —

Рыбам объеденье!

Прекрасная испанка,

Та, что Джоанной зовут,

Последует за тобою

Повсюду – и там и тут.

Куда бы ни пошел ты,

Следом будет ходить,

Чтоб собственной сталью твоею

Черное сердце пронзить!

И, вслушиваясь в эти дикие завывания, дрожа и обливаясь потом, я понял, что раз я и в самом деле Черный Бартлеми, то рано