Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Нет, дедушка, я уроженка Арского района. Только в деревне никого не осталось из моей родни. Отец не помню когда умер, ещё ребёнком была, мать недолго пережила его.

– Вон оно что… Значит, ты сиротка? Да, тяжеленько было возрастать и учиться одинокой. Зато ты хорошо узнала, каков на вкус чёрный хлебец и сколько он стоит…

На лестнице послышались голоса. Агзам разговаривает негромко, а отец гудит, что труба, ещё за дверью можно было разобрать каждое его слово:

– …Чуть мне исполнилось шестьдесят, начальство сейчас же спрашивает: «Может, на пенсию желаешь?» Я даже рассмеялся…

Когда они вошли в прихожую, Габдулла заканчивал свой рассказ:

– …Смеюсь и говорю: «Жена вышла на пенсию – этого пока достаточно. А мне ещё надо поработать. Кто лучше меня знает электросварку? На нашем участке я пока что первый – так или не так?» Отвечают: «Правильно, первый». А я им: «Значит, мне и достраивать комбинат. Может быть, вспомнит молодёжь: «Вот как работали наши отцы!»

– Долго пришлось ждать нас? – дослушав отца, обратился Агзам к Гаухар.

– Да, нам пора уже возвращаться, Агзам.

– Как раз об этом мы и хлопотали. Тут по соседству живёт знакомый инженер, у него своя машина. Минут через сорок он может отвезти нас, ему всё равно надо ехать в Зелёный Берег.

– Всё же зачем беспокоить человека? Поехали бы на автобусе.

– Автобус в эти часы, Гаухар, редко ходит. Ничего, поедете в своё удовольствие на «Москвиче», – отозвался Габдулла. – В детстве мы ходили, накрывшись рогожкой. А нынче наши дети – инженеры, строят комбинат, приобрели свои машины. Умирать не надо, вот какая жизнь настала! Ты, Агзам, скоро купишь машину? Пора бы!

– Очень ты расхвастался, отец, – вставила Зульхиджа, снова накрывавшая на стол. – Нынешнюю-то жизнь Гаухар и без тебя отлично знает.

– Разве я говорю, что не знает? Я просто хочу добавить, что и я кое-что знаю. Верно, друг мой Джамиля? – обратился он к дочери.

– У отца что ни слово, то золото.

– Ха! Слыхала, старуха? Знай наших!

– Кто же согласился отвезти наших гостей домой? – полюбопытствовала Зульхиджа. – Внук Бесштанного Галькея, что ли?

– Нет, Бесштанный Галькей живёт у старого моста, а мы ходили к внуку Косоплечего Хасби, – объяснил Габдулла-абы. – Помнишь, когда-то этот Косоплечий Хасби принялся было делать арбу, чтобы запрягать подрастающего быка? Но не успел он доделать арбу, пришлось зарезать бычка и съесть. А телега так и осталась недоконченной. «На будущий год Аллах пошлёт нам нового бычка от нашей пёстрой коровы, а этот был слишком мал ростом, чтобы запрягать», – оправдывался Косоплечий Хасби.

– Как не знать мне Хасби, – поддержала Зульхиджа. – Бедняга на шахте покалечился. Всю жизнь ходил, скосившись на правое плечо. У них в доме гвоздя лишнего не было. А внук теперь, видишь, инженером стал, машину приобрёл…

– Ладно уж, старуха, будет машина и у нашего Агзама. А пока прошу садиться к столу. Гаухар, дочка, пересаживайся с дивана на своё прежнее место. Для начала съедим по маленькой тарелочке пельменей, потом попьём чайку.

– Да мы ведь обедали, Габдулла-абы!

– Ну что за пустяки! Когда это было.

Джамиля вошла, неся в каждой руке по глубокой тарелке с пельменями. Сначала поставила перед дедушкой Хайбушем, потом гостям. И дальше своей семье, по старшинству. Знает порядок востроглазая Джамиля!

– Э, сноха, чудо-пельмени, из молодой говядины, сами лезут в рот!

– Пельмени Джамиля делала, отец, её и хвали.

– Ах, Джамиля! То-то я чую – у пельменей вкус девичьих рук.

– Маловато этой похвалы, дедушка. Говорят, хвалу посыпай золотом и серебром, – не запнувшись ответила Джамиля.

– Ай-яй, дочка, как у тебя заблестели глазки от похвалы, – подзадорил Габдулла. – А в общем молодчина! Положи-ка мне ещё тарелочку. Мы рабочий народ, коль едим – за ушами трещит, коль работаем – сердце стучит.

Не отказался от второй тарелки и дед Хайбуш.

– Да будет на пользу пища, дедушка! – не осталась в накладе Джамиля.

Потом аппетитно пили чай. Хворост к чаю тоже изготовления Джамили, – во всяком случае, так уверяла Зульхиджа; может быть, она нарочно так говорила, чтобы хворост казался вкусней.

Под окном раздался гудок машины. Все поднялись из-за стола, гости начали прощаться.

– Значит, уезжаете? – с сожалением сказал дед Хайбуш. – Ни за что не отпустил бы, да ведь путнику положено быть в пути. Большое спасибо, дочка Гаухар, что порадовала нас своим приездом.

– Это вам спасибо, дедушка! Приезжайте все вместе в Зелёный Берег. Посмотрите, как мы… как я живу, – быстро поправилась она. – В Зелёном Береге нет таких новых и удобных домов, я живу в старой деревенской избе.

– Да мы сами-то недавно переехали в новый дом. Ещё не забыли свой старый, – ответила Зульхиджа.

Хозяин машины, примерно одних лет с Агзамом, поздоровался с гостьей за руку, пригласил в машину. Гаухар расцеловалась в щёки с Джамилёй и Зульхиджой-апа.

– Эх, Габдулла, – обратился дед Хайбуш к сыну, – нам уж не дождаться таких поцелуев, а всё же будем надеяться. Эх, годы-ы!

– Смотри, как разошёлся наш дед! – залилась смехом Джамиля. – На палочку опирается, а храбрится, что твой парень.

– Поглядела бы, насмешница, на своего старого деда лет восемьдесят назад! Да, да, поглядела бы!

По городу ехали молча. Только когда помчались по широкому асфальтированному шоссе, Гаухар начала делиться с Агзамом своими впечатлениями о его семье. Очень искренним казалось ей радушие, с каким их приняли. Агзам отвечал молчаливыми кивками или же односложными замечаниями. Он, кажется, держался традиции своих родителей – скромно принимал похвалы. Инженер, хозяин машины, не вступал в разговор: всё его внимание было направлено на шоссе, – правда, им так и не встретился ни один пассажирский автобус, но одиночные грузовики проносились довольно часто. В лучах фар то и дело мелькали белые ночные бабочки. Начался спуск в отлогую впадину, здесь шоссе пролегало через кустарник. Вдруг откуда-то взялась лиса. Строго по прямой, она долго бежала по дороге, казалось, лучи света не давали ей свернуть в сторону. Водитель прибавил скорость, возможно, намереваясь сбить лису. Но вот шоссе резко свернуло, и лисица, мелькнув в последний раз, пропала в темноте.

– Сколько раз случалось, – начал молчаливый инженер, – если уж попадёт в лучи фар лиса или заяц, так и шпарят напрямую, пока дорога не повернёт в сторону.

Теперь шоссе совершенно опустело. Иногда на обочине вдруг загорались две желтоватые точки: это на бугорке или на низком кусте сидела сова, встречала и провожала машину немигающими глазами.

– А не расшибаются случайно ночные птицы о машину? – поинтересовалась Гаухар.

– Бывает, – ответил инженер. – Мне рассказывал сосед, шофёр грузовика, о радиатор его машины ударилась