Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

же потянет в Казань. Если же вот сейчас чутко прислушаться к себе, начинают мелькать смутные догадки: в душе зарождается нечто новое, неизведанное. Об этом – ещё непонятном и безымянном – не только друзьям, но и самой себе рискованно говорить что-либо определённое. Вполне возможно, что и сказать-то будет нечего.

Когда стали приближаться к Зелёному Берегу, взволнованной Гаухар вдруг стало ясно одно: она готова принять сердцем это новое, пугающее и радующее. Ещё не совсем веря этой готовности, она заставляла себя думать по-другому. В Зелёном Береге никто, кроме тётушки Забиры, по-настоящему не ждёт её. Конечно, ждут ученики; за время поездки Гаухар и сама не забывала о них. Но ученики – это нечто другое, не похожее на то, смутное… Ах, опять она о том, беспокоящем… Нет, лучше не думать!

За окном каюты уже брезжил рассвет, а Гаухар всё не спала. Правда, думы теперь другие. Нравится или не нравится ей Зелёный Берег, но в городе этом она останется не меньше чем на год. Если суждено благополучно окончить институт, кто знает, скоро ли найдёт она работу в другом месте. Здесь всё же Бибинур-апа, Миляуша, как-никак свои люди, хотя чего-то не хватает ей для полной близости с Бибинур-апа… Потом – Агзам Ибрагимов… Нет, нет! Напрашиваться в друзья к нему Гаухар ни за что не решится, не захочет. Она постоянно пытается отодвинуть его куда-то в тень. По правде говоря, она немного боится Агзама. Не того боится, что он может причинить ей какое-то зло… Она, право, и сама не знает, чего ей боязно. Иногда Агзам кажется ей очень хорошим, а порой… Вот опять не найдёшь нужное слово…

Получив в Астрахани письмо от Агзама, Гаухар обрадовалась и вдруг… заплакала. Совсем не было причины плакать, да что поделаешь, коль слёзы льются. Она благодарна Агзаму за то, что прислал дружеское, ободряющее письмо – успокоил относительно Акназара, просил не волноваться вообще. Но Гаухар подозревает, – нет, почти уверена, – у него таится в мыслях нечто смелое, самонадеянное… На что он надеется? Ведь он совсем не знает, чем живёт и дышит, чего хотела бы от жизни Гаухар.

* * *

Гаухар уже не отрывала глаз от выступившего из утренней дымки Зелёного Берега. Вон пристань, дорожка, ведущая в гору, длинные, узкие мостки через сухое русло забытой, безымянной речки.

Гаухар смотрит на толпу людей на берегу и на дебаркадере. Её ведь некому встречать. Вот Миляушу встретят – у неё достаточно подружек и друзей, да и у Вильдана найдутся друзья. Вон Миляуша уже кричит и машет рукой кому-то. Она не стоит, как Гаухар, на отшибе от других, облокотясь о перила балкона, не разглядывает каждый камешек, каждую травинку на берегу. И всё-таки… Чего не захочет глупое сердце…

Сойдя с парохода, она шла в окружении группы девушек и молодых людей, встречавших Миляушу и Вильдана. Потом недавние спутники Гаухар, в суматохе даже не попрощавшись как следует с ней, направились к автобусной остановке. Гаухар свернула с центральной улицы в сторону. Так ближе к дому тётушки Забиры, а главное – меньше людей. Окна домов открыты, но занавески приспущены. На тротуарах, поросших по обочинам молодой травкой, ни души, – за всю дорогу повстречалась одна старуха, вышедшая к водоразборной колонке. Должно быть, день-два тому назад здесь пролил обильный дождь – канавы по обе стороны улицы всё ещё наполнены водой, в ней плещутся гуси и утки. Гаухар всё ускоряет и ускоряет шаги. Зачем она торопится, её ведь никто не ждёт, кроме тётушки Забиры…

С такими мыслями Гаухар открыла маленькую калитку в заборе. Нет, это всё же не калитка родного дома. Гаухар не почувствовала внутреннего трепета, и на глазах её не выступили слёзы радости. Переступая порожек калитки, она чуть помедлила, чтобы перевести дух.

Обернувшись на скрип проржавевших петель, тётушка Забира молча всплеснула руками и, прихрамывая, заторопилась навстречу своей квартирантке. Гаухар, опустив на землю чемодан, подбежала к Забире. Обе стали что-то говорить, целоваться, гладить плечи друг другу.

– Ох, и долго, Гаухар, не было тебя! Ох, и соскучилась! – восклицала тётушка Забира. – Ну как, хорошо съездила? Не голодала в дороге, не болела?

– Поездка, тётушка Забира, очень удалась, очень! Если всё рассказать, не поверят, скажут: «Преувеличиваешь».

– Миляуша с Вильданом тоже приехали? Как, всё благополучно, здоровы?..

Разговаривая, они подошли к крыльцу. Двор чистый, всюду подметено, в тени вдоль забора растёт зелёная трава, высокая, густая, сочная, – Гаухар казалось – ни на одном дворе она не видела такой пышной травы. На кольях сушатся опрокинутые крынки, кумган[12]. Во всей этой неприхотливой картине чувствуется неуловимая своеобразная прелесть.

У двери тётушка Забира задержалась, хотела что-то сказать, но промолчала, только улыбнулась. Гаухар и заметила, и не заметила этого. Поскорее открыла дверь с чуть вытершейся возле ручки клеёнчатой обивкой. В чистой, полной цветов, залитой солнцем горнице у стола… стоял Агзам Ибрагимов. Он, должно быть, только что поднялся с места и собрался выйти из-за стола навстречу Гаухар. А она остановилась от неожиданности, улыбка на её лице погасла, в глубине глаз вспыхнули искорки удивления и радости. Посветлело и узкое смуглое лицо Агзама. Он в белой, вышитой по вороту и рукавам рубашке, подпоясанной узким ремешком. Гаухар привыкла видеть его до сих пор или в чёрном костюме, или в зимнем пальто с серым каракулевым воротником. А вот эта белая рубашка сделала его как-то моложе и проще.

У Гаухар чуть было не вырвалось: «Ты!»

– Вы!.. – В следующую секунду она уже шагнула вперёд и протянула руку Агзаму. – У нас, оказывается, гость! А тётушка Забира помалкивает…

– Да я уж и забыла, что Агзам – гость. Привыкла к нему, навещал он меня каждый день, – говорила тётушка Забира, убирая чемодан Гаухар за ситцевую занавеску. – Он читал мне твои открытки, только и разговоров было, что о тебе. А увидел тебя – язык проглотил.

Эти бесхитростные слова тётушки Забиры были всё же не совсем к месту: замолчать их трудно, а отвечать как-то неудобно. Гаухар выбрала нечто среднее, она, как могла, непринуждённо рассмеялась.

– Что ж вы стоите, Агзам? Садитесь. Я сейчас… – говорила она уже из своей занавешенной боковушки. – За письмо спасибо, Агзам. Я получила его в Астрахани… Тётушка Забира, как самовар?

Забира сразу оживилась:

– Самовар, бог даст, сейчас будет готов. Самовар, он наш, свой, слушается, что ему велишь.

Гаухар улыбалась, слушая Забиру сквозь занавеску. Что ни говори, хозяйка у неё замечательная, хотя по простоте иногда брякнет неподходящее словцо.

Платья Гаухар аккуратно висели в шифоньере. Хотя она