То, что делает меня - Ида Мартин

Яров нахмурился, словно раздумывая, стоит ли помогать Тифону, потом спросил:

– Может, обезболивающее лучше?

– Давай, – согласился Тифон.

Яров принес пузырек с таблетками и стакан воды.

– Сильная штука. Мать пьет. Через двадцать минут будешь как огурчик.

И тут позвонил Дятел, взволнованным голосом сообщив, что приехали мама с Игорем. И очень важно, чтобы я срочно пришел.

– Мне нужно домой, – сказал я Тифону. – Извини. Там что-то случилось. Давай завтра с самого утра пойдем?

– Все нормально. Я понимаю.

– Иди, иди, – сказал Яров. – Мы и без тебя справимся.

– Мы? – Тифон удивленно вскинул брови.

– Естественно. Я тоже пойду. Прежде чем снова побеспокою Олега Анатольевича, должен своими глазами убедиться, что ее там нет. А к вам никакого доверия.

Когда я вошел в квартиру, сразу услышал, что в нашей с Дятлом комнате что-то происходит. Прошел, не раздеваясь, и остановился в дверях, увидев маму, бабушку, Аллочку, Игоря и Дятла.

На моей кровати лежала большая спортивная сумка, с которой я сюда переехал. Мама доставала вещи из шкафа и, спрашивая у Дятла, чьи они, скидывала в сумку. Никто не слышал, как я вошел.

– Как вам удалось за три месяца довести мальчика до такого? – негодовала мама.

– Мальчик со своим багажом пришел, – парировала бабушка, стоя над ней.

– Ниче, – Игорь сидел на кровати Дятла. – Мы ему быстро разгрузим этот багаж.

– Он только и делает, что шляется по улицам, приходит пьяный, в крови. Он совершенно не учится. Мы в шоке! У нашей семьи совсем другие ценности, – завела свои причитания Аллочка. – Когда мы соглашались, чтобы Никита пожил, Дима уверял, что он спокойный и приличный. Но чем дальше, тем хуже. Хорошо он точно не кончит.

– Следи лучше за своим сыном, – огрызнулась моя мама.

– Мой сын, между прочим, заканчивает школу с золотой медалью и по улицам не шляется.

– Не все же дети эпилептики.

Неприятный аргумент, но мама бывала такой, что палец в рот не клади.

Аллочка всхлипнула, и тут они заметили меня.

– Нет, ну вы только посмотрите! – всплеснула руками бабушка. – Только посмотрите, в каком он виде!

– И это новая куртка? – ахнула мама.

– Что происходит? – спросил я.

– Ты едешь домой, – безапелляционным тоном ответила мама.

– С чего это вдруг?

– Вдруг? – вскрикнула Аллочка. – Как это вдруг? Нам Наталья Сергеевна звонила! У тебя две двойки выходят и прогулы сплошные. Тебя в полицию вызывают. Вот, Таня, полюбуйся, какой он.

Мама выпрямилась, она была вся как натянутый нерв. Ее взгляд должен был убить на месте.

– Дома поговорим. Иди, быстро собирай свои шмотки.

– Бабушка, пожалуйста, не нужно! Татьяна Алексеевна! Пусть Никита останется, – умоляюще заныл Дятел. – Ему у нас хорошо. Мы с ним дружим.

Я прошел прямо в ботинках. Вытащил ящик тумбочки, ссыпал барахло из него в сумку. Нашел на полке паспорт. В нем были деньги.

– Какой же ты эгоист, – прошипела мама. – Позорище!

– М-да, – протянул Игорь. – Вот проблемка на нашу голову на ровном месте.

– Учебники не забудь, – подсказала бабушка.

– Да зачем ему учебники, если он все равно не учится? – не могла удержаться от колкости Аллочка.

Я застегнул сумку. И, резко сдернув ее с кровати, быстро вышел из комнаты.

– Ты куда?

– Никита!

– Стой сейчас же! – крикнули женщины в один голос.

Краем глаза в гостиной я успел заметить сидящего перед выключенным телевизором папу. Я уже открыл входную дверь, как они высыпали в коридор.

– Как же вы все мне надоели, – сказал я. – Только обвинять и умеете.

Игорь кинулся, чтобы остановить меня, но не успел.

Они и в самом деле достали. Почему какой-то там ремонт – это важно? Тупой начальник на работе – это важно? Почему новости по телевизору важны? Почему важно, что нужно менять зимние колеса? Сколько зубов вылезло у Аленки? Что овощной рынок собираются снести и что очередь в галерею?

Почему я должен считать, что это все важнее того, что происходит у меня? Важнее пропавшей Зои, рваного Лехиного лица, норовящего слететь с катушек Трифонова, девчонок-близняшек, потерявших отца и живущих в пустом доме, лишь бы не возвращаться домой? И это я эгоист!

Я шел и не испытывал ни малейшего сожаления, что так поступил. Наоборот, был рад, что наконец сделал это. Не назло им, не из жалости к себе, а потому, что достало быть бессловесным овощем. Все равно этого никто не ценил, все думали, что так и должно быть, и начинали требовать все больше и больше. И каждый будто бы делал тебе одолжение. Вот, мол, Никита, скажи спасибо. Но я ничего не просил. Больше не просил. Единственное, чего я хотел, – остаться дома. Но мама не могла пойти навстречу. Ладно. Но теперь-то что? Да. В последнее время произошло очень много всякого, но я не сделал ничего плохого. Мне не в чем себя упрекнуть. Разве что в том, что я не бегал за ними и не подлизывался, как Дятел. Но и они за мной не бегали. Только втирали про устав своего монастыря, которого я пытался аж три месяца добросовестно придерживаться. Честно старался, а то, что обстоятельства были не всегда в мою пользу, до этого никому дела не было.

Я поступил так, потому что это не телевизор. Не программа новостей или телешоу. Тут все на самом деле. Здесь и сейчас. Моя пробитая голова, мои синяки, пакет с наркотой, пропавшая Зоя. Ее мать, обзванивающая больницы и морги. И мы, способные хоть что-то сделать, а не просто наблюдать.

Я уже подошел к «слепому» повороту, как позвонил Дятел. Если бы это был кто-то из родителей, я бы не стал разговаривать. Но Дятел – единственный из всего моего семейства, кому был важен я сам, а не тупо «правильное» или «неправильное» поведение.

– Никит, ты где?

– Ушел.

– Ну что ты? Я же знаю, что ты ушел. Куда ты пошел?

– Скажи им, что я не приду. Во всяком случае, сегодня точно.

– Нет, просто я тоже ушел. И хочу к тебе.

– Что?

– У нас вышел спор. Я считаю, что они неправы. Можно я к тебе приду?

– Совсем глупый? Ты-то зачем ушел?

– Тебя поддержать.

– Вот спасибо! Теперь скажут, что я тебя испортил.

– Уже сказали. Так можно?

– Ладно, возле боулинга тебя обожду.

– Спасибо! Не волнуйся, я быстро прибегу.

Я выключил телефон и неожиданно повеселел.

Пусть горит оно все синим пламенем. Пока не сожжешь дотла, ничего нового не построишь. «Burn, burn, burn…» – призывали в наушниках «Nothing More».

Акция протеста начинала приобретать серьезные масштабы.

Глава 31

В кромешной темноте мы