Чесночные баллады - Мо Янь

четвертой тетушки кисло стало на душе, полились горючие слезы. Ей становилось все хуже, и наконец она не выдержала и жалобно расплакалась.

Все десять преступниц в камере разом сели на койках, те, что подобрее, накинули на себя что попалось под руку, подошли к четвертой тетушке и стали утешать ее, те, что позлее, матерились себе под нос. Куланиха заявила:

– Хватит орать, знала же, чем обернется, чего тогда геройствовала? Это ты еще легко отделалась – пятью годами – за попытку сжечь управу!

У четвертой тетушки перехватывало дыхание. Отдышавшись, она сказала:

– Дочка, сгину я в исправительно-трудовом отряде…

Заспанная надзирательница встала за окном и, стуча по железной решетке, поинтересовалась:

– Что у вас там? Чего расшумелись среди ночи?

Длиннобровая отчеканила:

– Докладываю: Номер 38 заболела.

– Чем это?

– Кашляет, задыхается.

– Это у нее хроническое! Не голосите, спать ложитесь, завтра с утра пробежка.

Надзирательница ушла. Длиннобровая налила из полупустого чана воды, дала четвертой тетушке, затем достала из-под подушки несколько таблеток.

– Тетушка, это жаропонижающее, примите две, может, поможет.

– Дочка, не могу я твое лекарство принять.

– К чему церемонии, раз уж мы все оказались здесь!

Длиннобровая протянула четвертой тетушке таблетки. Четвертая тетушка от такой щедрости плаксиво проговорила:

– Не знаю, как мне тебя благодарить-то…

Тут вклинилась Куланиха:

– Пусть она тебе снохой станет!

– Мои сыновья не достойны такой…

Длиннобровая огрызнулась:

– Кто у нас тут в восточной комнате ослицами торгует, кто в западной комнате к черепахам под панцирь лезет?

Куланиха резко вздернулась и выкатила глаза.

– Это ты про кого?!

Длиннобровая не уступала:

– Про тебя. Про тебя, щелью торгующую шлюху!

Куланиху это задело за самое больное место. Она вспыхнула, согнулась, схватила старые кожаные ботинки и запустила ими в Длиннобровую.

– Будто ты ничем не приторговывала? Прикидываешься приличной! Сюда хорошим девушкам путь заказан!

Длиннобровая посторонилась, и ботинки угодили в голову повинной в утоплении младенцев Ведьме с третьей койки. Ведьма схватила ботинки и стала свирепо лупить ими уже по голове Длиннобровой.

В камере началась потасовка, Длиннобровая и Куланиха, сцепившись, покатились по полу, Ведьма ругалась на чем свет стоит, четвертая тетушка плакала во весь голос, остальные либо стучали в железное окошко, либо орали и подначивали остальных.

Вбежали две надзирательницы с дубинками и, не задавая лишних вопросов, с десяток раз для успокоения вдарили по Длиннобровой и Куланихе.

Первая надзирательница крикнула:

– Кто еще шум поднимет, три дня голодать будет!

Вторая надзирательница добавила:

– Номер 29, Номер 40, на выход, с нами пойдете!

Длиннобровая бросила:

– Я тут ни при чем!

Надзирательница двинула ей дубинкой.

– Рот закрой!

Куланиха захихикала.

– Начальство, моя вина, больше не буду, дайте выспаться.

– Меньше болтай, одевайся – и на выход.

Четвертая тетушка пригнулась и взмолилась:

– Начальницы, девушки тут ни при чем, это я, глупая старушонка, не сдержалась, все охаю да кашляю, потревожила всех…

– Хватит, не прикидывайся любящей матерью!

Надзирательницы увели Длиннобровую и Куланиху.

Четвертая тетушка зажала рот, больше не осмеливаясь проронить ни звука.

Этой ночью четвертой тетушке приснилось много кошмаров. Сначала ей привиделось, что над ней встала Цзиньцзюй со вздернутым животом. Когда четвертая тетушка притянула дочь к себе, у Цзиньцзюй вдруг вытянулся язык, а глаза вылупились. Четвертая тетушка вскрикнула от страха и проснулась вся в поту. Слышно было, как в поле за высокими стенами на осеннем ветру хныкали телефонные провода. Полоса лунного света косо упала в камеру, высвечивая лицо воровки с четвертой койки. Это была еще совсем юная девчонка, короткий носик морщился, во сне она скрежетала зубами. Четвертая тетушка решила еще поспать, только закрыла глаза – перед ней с окровавленной головушкой предстал четвертый дядюшка. Спросил он:

– Мать моих детей, что ты здесь делаешь? Пойдем отсюда поскорее…

Четвертый дядюшка вытянул руку, подтащил к себе четвертую тетушку, и та снова проснулась с бешено прыгавшим сердцем и всем телом в холодном поту. До нее донесся крик петуха с кухни исправительно-трудового госхоза. Птица три раза подала голос, забрезжил рассвет.

Раздался сигнал побудки, и четвертая тетушка из последних сил встрепенулась на койке. Ее голова вдруг закружилась, и она полетела на пол. Наспех убиравшие постели преступницы заверещали в один голос. В камеру прибежала надзирательница, увидела на земле лежавшую лицом вниз четвертую тетушку.

– На койку ее! – распорядилась надзирательница.

Преступницы кое-как положили четвертую тетушку на койку.

Надзирательница позвала тюремного врача. Тот сделал укол. Четвертая тетушка пришла в себя, скривила рот, и полились мутные слезы. Врач обработал ранку на лбу и наложил повязку.

После завтрака надзирательница сказала:

– Номер 38, давай-ка ты сегодня отлежишься.

Четвертая тетушка так растрогалась, что онемела.

Преступницы собрались во дворе, выстроились в шеренги и пошли на полевые работы.

Тюрьма разом затихла. По двору засновала шайка тучных крыс. Они спугнули было начавшего искать себе пропитание воробья, тот взлетел, уселся у окна камеры, повернул головку и уставился черными глазками на четвертую тетушку. У четвертой тетушки на душе снова защемило, вновь покатились слезы. Посидела четвертая тетушка одна, поплакала тихо, а наплакавшись, сказала себе:

– Отец моих детей, даже в этом на тебя мне полагаться приходится…

Четвертая тетушка вытащила пояс из брюк, затянула петлю на железной раме койки и снова пробормотала:

– Отец, сегодня моя мука подходит к концу…

Четвертая тетушка сунула голову в петлю и спрыгнула…

Умереть не удалось – надзирательница спасла.

Надзирательница безжалостно хлестала четвертую тетушку по лицу и орала:

– Старая хрычовка, что задумала?

Четвертая тетушка бухнулась на колени перед надзирательницей.

– Дочка, милая дочка, сделайте одолжение, дайте мне умереть…

Надзирательница замешкалась, на ее лице проступило женское участие. Она притянула к себе четвертую тетушку и сказала:

– Матушка, никому не рассказывай, что пыталась сегодня убиться, я тебя тоже не выдам. Больше не плачь, веди себя хорошо, я подумаю, как тебе помочь, чтобы тебя пораньше выпустили.

Четвертая тетушка хотела снова поклониться, но надзирательница ее удержала.

– Милая дочурка, моего старикашку без вины убили…

– И об этом тоже молчи, ты повела людей жечь уездную управу, а это то еще злодеяние!

– У меня в голове все перемешалось, я больше не буду…

Через месяц четвертую тетушку освободили по состоянию здоровья, и она смогла вернуться домой.

Раздел третий

1 января 1988 года в исправительно-трудовом отряде устроили выходной день. Из нескольких сотен преступников кто-то отсыпался, кто-то сидел на койке и строчил письма домой, многие столпились во дворе и через окошко смотрели праздничные песни и пляски по черно-белому телевизору, который выставили на столе в штабе.

Гао Ма и Гао Ян уселись на большом сером камне во дворе, стащили ватники и вылавливали вшей. Гао Ма