В долине бабочек - Александр Валерьевич Телёсов

Позже, лежа в кровати, я стала думать о том, что, возможно, в лице Филиппа я могла бы встретить настоящую любовь, ту самую, которая случается раз в жизни, а у некоторых вообще не случается. Наверное, если бы не мои принципы и его семейное положение, у нас могло что-то получиться и я бы испытала ту самую любовь, о которой пишут песни, слагают стихи, ради которой совершают безумства, – но узнать мне это было не суждено, а все потому, что я вовремя дернула стоп-кран. В старости, когда я сойду с ума и мои кошки начнут разговаривать со мной, они спросят меня: «Варя, а у тебя была когда-нибудь безумная любовь?» – а я им отвечу: «Милые мои кошки, нет. Однажды встретился мужчина, но он оказался женат, и я сказала ему – нет, а точнее – стоп. И самая большая любовь в моей жизни не состоялась». Кошки посмотрят на меня и промолчат, но в их взглядах я прочитаю, что я вообще-то дура.

Меня клонило в сон, но прежде чем уснуть, я решила, что понимаю Павлика и Алину. Наверное, у них была именно та самая разрушительная любовь, когда и вместе невозможно, и порознь никак. «Хорошо, что я проорала „стоп“», – подумала я и уснула.

Проснувшись, я с удивлением обнаружила, что уже одиннадцать утра. Филипп точно находится в аэропорту: я помнила, что его вылет был в полдень. Я вышла в сад, но Алисы там не оказалось. Обычно она вставала рано и сразу отправлялась под свое любимое апельсиновое дерево либо в беседку, где или читала, или рисовала. В гостиной ее тоже не оказалось. Я поднялась на второй этаж и постучала к ней в комнату, в ответ раздалось какое-то невнятное мычание. Я открыла дверь и увидела, что Алиса все еще в кровати, лицо ее было белее простыней, на которых она лежала, волосы, мокрые и спутанные, рассыпались по подушке, рядом с кроватью блестела зеленая лужа. Ее вытошнило, и, судя по всему, не один раз.

– Варя… кажется, я заболела. – Она говорила так тихо, что ее почти не было слышно. – Мне так больно закрывать и открывать глаза.

Губы у Алисы потрескались, словно она провела день в пустыне. Я приложила ладонь к ее лбу – он оказался таким горячим, что я даже отдернула руку. Первый раз в жизни я несла ответственность за больного ребенка и не понимала, что мне делать. От выпитого накануне алкоголя я чувствовала себя немного помятой и плохо соображала, но все же смогла понять, что дело плохо.

– Что у тебя болит? Горло? У тебя есть кашель? – Я стала перебирать все симптомы, которые знала.

– Все болит, но особенно живот. Ты могла бы отнести меня в туалет? – Она глубоко вдохнула и продолжила: – Я ходила туда сама всю ночь, но сейчас, кажется, уже не могу. – Она едва шевелила губами и говорила очень тихим голосом.

Я взяла ее на руки, пижама была мокрой, словно девочка лежала в луже. Но не успели мы подняться, как ее снова вытошнило.

– Извини меня, Варя, я не хотела. – Она закрыла глаза и обмякла.

Я буквально почувствовала, как она повисла у меня в руках. Мне показалось, что девочка умерла.

– Алиса! Алиса, ты меня слышишь?

Она открыла глаза, но смотрела куда-то вверх. Я видела, что она пытается ответить, но сил у нее нет. Я положила больную на кровать, достала из кармана телефон и набрала Филиппа. Он долго не брал трубку, я прислушалась и услышала в соседней комнате мелодию его мобильника.

– Так ты никуда не уехал! – закричала я, выбежала в коридор и распахнула дверь в его спальню…

Филиппа не оказалось, чемодана тоже, зато подключенный к зарядке телефон лежал на тумбочке. Этот растяпа уехал без мобильного. Я вернулась в спальню Алисы – она лежала неподвижно, но я слышала, что девочка дышит. У меня начиналась паника, я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и набрала Зейнеп.

– Вария, как ты? У меня немного времени, но минуточку могу поболтать.

– Зейнеп, как позвонить в скорую? – Я говорила очень громко и четко, чтобы она меня расслышала.

– Сто двенадцать! А что случилось?

– Позже расскажу. – Я отключилась и тут же набрала сто двенадцать.

Диспетчер ответил через секунду на турецком и, когда понял, что я говорю на английском, переключил на другого сотрудника, которому я, как смогла, объяснила, что моя «племянница» плохо себя чувствует. От паники я начала забывать слова и периодически переходила на русский, но мужчина меня понял. Он сообщил, что бригада выехала и надо ждать. И так потянулись самые долгие минуты в моей жизни. Я понимала, что мне надо говорить с Алисой, чтобы она не теряла сознание.

– Ты меня слышишь? Я позвонила в скорую. Сейчас приедут врачи, они тебе помогут.

Малышка кивала – значит, была в сознании.

– Дай воды, пожалуйста, – прохрипела она.

Я взяла с тумбочки стакан с водой, который Алиса ставила себе каждый вечер перед сном, и протянула ей, но она не смогла подняться. Я просунула руку под ее мокрую спину, приподняла девочку и поднесла воду к ее губам. Алиса приоткрыла рот, он был таким сухим, словно она наглоталась пыли. Я наклонила стакан, и вода потекла по ее лицу и шее, но что-то она смогла проглотить.

Внизу послышался шум. Это были врачи скорой помощи. Я опустила Алису на подушку и побежала их встречать.

Вместе со мной в комнату вошли мужчина лет двадцати пяти и женщина лет пятидесяти. По ее поведению я поняла, что все плохо. Она села на кровать, приподняла веко Алисе, открыла рот, достала из чемоданчика электронный термометр, навела луч на лоб, на дисплее загорелись цифры 39.8. Женщина что-то громко произнесла на турецком. Мужчина достал телефон и принялся куда-то звонить. Затем они перекинулись парой фраз, и женщина на плохом английском спросила меня:

– Как давно она болеет?

Она смотрела так, что я думала, ее взгляд прожжет во мне дыру.

– Не знаю, кажется, вчера в обед она говорила, что ей холодно. – Я начинала вспоминать, что еще днем Алиса жаловалась на то, что мерзнет, а за ужином вообще была с нами