Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

Генри поднялся к нему со словами:

— Ничего себе рыбка, а? Хотелось бы поймать ее на легкую снасть. У этих агух странная форма головы.

— Сколько она примерно весит? — спросил Уилли.

— По словам Антонио, около шестидесяти. Прости, Уилли, что я не успел тебя позвать. Эта рыба должна быть твоей.

— Не парься, — сказал Уилли. — Быстрей я с ней не управился бы. А нам пора и свои дела делать. Ведь здесь рыбы можно наловить до черта.

— После войны приедем сюда — половим.

— Как бы не так! — сказал Уилли. — После войны я поеду в Голливуд и буду их консультировать по части того, как сачковать в море.

— У тебя это хорошо получится.

— Еще бы! Учусь этому уже больше года.

— Ты что-то сегодня сам не свой, Уилли. В чем дело? — спросил Томас Хадсон.

— Даже не знаю. Встал с левой ноги.

— Будь другом, сходи на камбуз, и если чай охладился, принеси. Антонио разделывает рыбу, так что и сандвич мне, пожалуйста, приготовь.

— Хорошо. С чем сандвич?

— С арахисовым маслом и луком, если он еще есть.

— Да, сэр. Сандвич с арахисовым маслом и луком.

— И постарайся избавиться от плохого настроения.

— Есть, сэр. С плохим настроением покончено.

Когда он ушел, Томас Хадсон сказал:

— Не заводись ты так, Генри. Мне этот сукин сын нужен — свое дело он хорошо знает. Просто на него иногда находит.

— Стараюсь, как могу. Но с ним трудно.

— И все же постарайся. Ты его крепко подколол насчет двадцати центов.

Томас Хадсон смотрел прямо перед собой — на ровную поверхность моря и на безобидный на вид риф по левому борту. Он любил обходить этот опасный риф, когда солнце было за спиной. Это было своего рода компенсацией за те случаи, когда ему приходилось править против солнца, и за некоторые другие вещи.

— Извини, Том, — сказал Генри. — Теперь буду следить за тем, что говорю или думаю.

Уилли вернулся с наполненной чаем бутылкой из-под рома, он обернул ее бумажным полотенцем и в двух местах перехватил резинкой, чтоб полотенце не сползало.

— Чай холодный, капитан, — сказал он. — Я его еще обернул для надежности.

Он передал Томасу Хадсону сандвич, завернутый в обрывок бумажного полотенца, и добавил:

— Новое достижение в искусстве изготовления сандвичей. Назовем его «Гора Эверест». Только для высшего руководства.

В неподвижном воздухе Томас Хадсон явственно уловил запах спиртного.

— Не рано ли начал, Уилли?

— Нет, сэр.

Томас Хадсон с любопытством взглянул на него.

— Что ты сказал, Уилли?

— Нет, сэр. Вы что, не расслышали, сэр?

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Я тебя переспросил. Но ты запоминай с первого раза. Спускайся вниз. Приберись в камбузе, а затем иди на бак, чтобы я тебя видел, и готовься бросать якорь.

— Есть, сэр, — сказал Уилли. — Я себя неважно чувствую, сэр.

— Плевать мне на то, как ты себя чувствуешь, и не вздумай качать права. Если сейчас тебе плохо, то скоро будет еще хуже.

— Есть, сэр, — повторил Уилли. — Я себя неважно чувствую, сэр. Мне надо показаться судовому врачу.

— Ты найдешь его на баке. Проходя мимо гальюна, стукни в дверь, может, он там.

— Я так и думал, сэр.

— Что ты думал?

— Ничего, сэр.

— Он мертвецки пьян, — предположил Генри.

— Да нет, — возразил Томас Хадсон. — Он выпил, конечно. Но у него в голове помутилось не от этого.

— Последнее время он чудно себя ведет, — сказал Ара. — Но он всегда был со странностями. Никто из нас не пережил столько, сколько он. Я, во всяком случае, не пережил.

— Том пережил, — сказал Генри. — А вот пьет холодный чай.

— Давайте не перебарщивать, — оборвал их Томас Хадсон. — Ничего я не пережил, а просто люблю холодный чай.

— Раньше ты его не очень жаловал.

— Все мы меняемся, Генри.

Томас Хадсон вел катер в направлении маяка, впереди обозначилась скала, которую следовало обойти, и ему было уже не до праздных разговоров.

— Ступай и ты за ним, Ара, посмотри, как обстоят дела. Будь от него поблизости. Генри, убери снасти, а ты, Джордж, помоги Антонио со шлюпкой. Можешь отправиться с ним, если он не будет возражать.

Оставшись один на мостике, он провел катер мимо скалы, откуда потянуло запахом гуано, обогнул мыс и бросил якорь на глубине двух морских саженей. Дно здесь было чистым, а течение сильным. Он поглядел на покрашенный белой краской дом, высокий маяк старого образца, потом перевел взгляд на зеленые, утопавшие в мангровых деревьях островки за торчавшей из воды скалой и дальше — на низкий, голый скалистый берег Кайо Романо. Им так часто приходилось находиться вблизи этого длинного, странного, кишевшего москитами острова, они так хорошо знали некоторые его уголки и так много раз ориентировались по ним во время удачных и неудачных рейсов, что Томас Хадсон всегда испытывал волнение, приближаясь к острову или, напротив, удаляясь от него. Сейчас остров выглядел особенно голым и безлюдным, словно кусок бесплодной пустыни посреди моря.

На этом большом острове водились дикие лошади, дикий рогатый скот, дикие свиньи, и Томас Хадсон подумал, что, должно быть, многие люди питали иллюзию, что им удастся его освоить. Здесь были холмы, поросшие сочной травой, живописные долины и рощи строевого леса; одно время здесь обосновались французские колонисты и даже выстроили целый поселок, назвав его Версалем, в надежде закрепиться на острове.

Теперь все каркасные дома, кроме одного самого большого, были заброшены, и однажды, когда Томас Хадсон пришел туда за пресной водой, то увидел, как бывшие домашние собаки толкутся между свиньями, рывшимися в грязной луже, и те и другие были серого цвета от облепивших их москитов. Когда дул восточный ветер, остров был чудесным местом, и тогда можно было двое суток бродить с ружьем среди девственной природы, какой она была во времена Колумба. Но ветер затихал, и с болот прилетали тучи москитов. Действительно тучи, думал он, и это совсем не метафора. Эти твари могли закусать человека до смерти. Люди, которых мы ищем, не могут скрываться на Романо, думал он. В безветренную погоду это невозможно. Они, должно быть, прошли дальше.

— Ара, — позвал он.

— Что, Том? — отозвался Ара. Он всегда пружиной взлетал на мостик, как акробат со стальным, сильным телом.

— Как там дела?

— Уилли сам не свой. Я увел его с солнца, дал выпить и уложил его. Сейчас он успокоился, только все время смотрит в одну точку.

— Наверное, напекло солнцем больную голову.

— Может, и так. А