Все на своем месте - Оливер Сакс

Кроме того, лобные доли ответственны за торможение и сдерживание того, что Павлов называл «слепой силой подкорки» – порывов и страстей, которые могут нас захватить (хотя обезьяны, как и маленькие дети, обладают очевидным интеллектом и способны на предвидение и планирование, у них менее развиты лобные доли, и они обычно делают первое, что приходит в голову, не останавливаясь, чтобы подумать. Подобная импульсивность наблюдается у пациентов с повреждением лобных долей). В норме существует прекрасный баланс, деликатная взаимность между лобными долями и подкорковыми структурами мозга, отвечающими за восприятие и чувства; это равновесие рождает сознание свободное, игривое и творческое. Потеря баланса в результате повреждения лобных долей «высвобождает» импульсивное поведение, навязчивые идеи и ошеломляющие ощущения. Симптомы Сполдинга – результат повреждения лобных долей? Или жестокой депрессии? Или злополучного сочетания этих факторов?

Повреждение лобных долей может привести к нарушению внимания, проблемам в принятии решений, снижению творческой и интеллектуальной деятельности. Хотя Сполдинг не замечал за собой снижения интеллекта, Кэти подозревала, что его непрерывное самокопание может служить «прикрытием», «маскировкой» умственных потерь, которые он не хочет признавать. Так или иначе, Сполдинг чувствовал, что не в состоянии достичь высокого творческого уровня, игривости и мастерства представлений до-аварийного периода. Это же замечали и другие.

Я снова увидел Сполдинга и Кэти в сентябре 2003-го, через два месяца после нашей первой консультации. Он сидел дома, горевал и был не в состоянии работать. На мой вопрос: «Нет ли изменений?» – он ответил: «Ничего нового». Я заметил, что он выглядит более оживленным и менее тревожным. Сполдинг ответил: «Так многие говорят. Сам я этого не ощущаю». А затем (словно чтобы лишить меня всяких иллюзий по поводу улучшения) рассказал, что в прошлые выходные устроил «репетицию» самоубийства. Кэти была на конференции в Калифорнии и, опасаясь за безопасность мужа, отправила его на выходные в их манхэттенскую квартиру. Тем не менее он отправился в субботу на экскурсию – взглянуть на Бруклинский мост и на Стейтен-Айлендский паром, как на подходящие места для драматического самоубийства; но «слишком испугался» действовать – в частности, подумав о жене и детях.

Сполдинг начал понемногу ездить на велосипеде и часто добирался до бывшего дома, хотя было невыносимо смотреть на перекрашенный фасад. Он предлагал его выкупить, считая, что это может снять «дьявольское проклятие», однако новых владельцев предложение не заинтересовало.

И все же, указала Кэти, несмотря на глубокую депрессию и одержимость, Сполдинг заставлял себя ездить на выступления в других городах. Представления, на которых он рассказывал о катастрофе, были далеки от его лучших. В одном театре он постучался в служебную дверь, и режиссер, хорошо знавший Сполдинга, сперва принял его за бездомного – нечесаного и неопрятного. На сцене Сполдинг выглядел рассеянным и расстраивал зрителей.

В завершение встречи Кэти добавила, что Сполдинг назавтра отправляется в больницу – там намерены освободить правый седалищный нерв от сдавливающих его тканей шрама. Хирург надеялся, что операция приведет к восстановлению нерва и позволит ступне двигаться как надо. Оперировать будут под общей анестезией.

Помня, как подействовала на Сполдинга анестезия пару месяцев назад, я договорился встретиться с ним в больнице после операции.

И нашел Сполдинга оживленным и общительным; такой непосредственности в нем я прежде не видел – ничего общего с неразговорчивым человеком, приходившим в мой кабинет накануне. Он сам начал беседу, предложил мне чаю, спросил, откуда я приехал и что пишу. Он сообщил, что навязчивое самокопание совершенно пропало после того, как перестал действовать наркоз, и сейчас его не тревожит.

Я пришел снова на следующий день – 11 сентября 2003-го, ровно через два года после начала «дьявольской» депрессии. Сполдинг по-прежнему был оживлен и разговорчив. Оррин, приходивший отдельно, тоже «нормально побеседовал» со Сполдингом. Нас обоих поразила такая почти мгновенная перемена.

Мы с Оррином размышляли, что могло стать причиной этой временной «нормализации». Оррин считал, что почти на сорок восемь часов анестезия притормозила или приглушила самокопание и негативные чувства, пробужденные повреждением лобных долей; по сути, анестезия обеспечила защитный барьер, который в норме обеспечивают здоровые лобные доли.

В третье посещение, рано утром 12 сентября, я вновь нашел Сполдинга в хорошем настроении. Он сказал, что нога после операции почти не болит, и проворно выбрался из койки, чтобы показать, как может теперь ходить без костылей и без ортеза (хотя полное неврологическое выздоровление еще не наступило, и при ходьбе приходилось высоко поднимать ослабленную ступню). Когда мы прощались, он спросил, куда я направляюсь, – подобного дружеского интереса он почти не проявлял, когда был погружен в себя. Когда я ответил, что хочу поплавать, он сказал, что тоже обожает плавать, особенно в озере у дома.

Я обрадовался, увидев на его столе блокнот (он говорил, что вел дневник, пока лежал в больнице в Ирландии). Я сказал, что два года пытки – достаточный срок.

– Вы уже отдали дань силам тьмы.

Сполдинг чуть заметно улыбнулся.

– И я так думаю.

Я ощущал сдержанный оптимизм. Возможно, Сполдинг наконец оправляется и от депрессии, и от повреждения лобных долей. Я рассказывал ему, что встречал много пациентов с более серьезными травмами головы, которые со временем, благодаря способности мозга компенсировать повреждения, почти полностью восстановили умственные способности.

Я планировал снова посетить Сполдинга на следующий день, но получил по телефону сообщение от Кэти: Сполдинг покинул больницу, не выписавшись, без денег и документов.

На следующее утро я получил новое известие: Сполдинг сел на паром Стейтен-Айленда и отправил по телефону сообщение, что собирается покончить с собой. Кэти позвонила в полицию, и примерно в десять вечера его нашли – он катался на пароме. Сполдинга принудительно отправили в больницу Стейтен-Айленда, а затем перевели