Все на своем месте - Оливер Сакс

Коснувшись в разговоре со мной этой темы, Сполдинг назвал себя «прирожденным» актером и добавил, что, в каком-то смысле, вся его жизнь была «представлением». Порой он задумывался: не создает ли сам кризисы ради материала? Эта двойственность его беспокоила. Не продал ли он дом ради «материала»?

Одной из особенностей его монологов было то, что Сполдинг редко повторялся; история каждый раз звучала на сцене немного по-другому, с новыми акцентами. Он талантливо изобретал правду – или то, что считал правдой на данный момент.

Семья должна была освободить старый дом 11 сентября 2001 года. Сполдинг уже страшно жалел о своем решении, которое считал «катастрофическим». Когда Кэти утром рассказала ему о нападении на Всемирный торговый центр, он почти не слушал.

И с тех пор, сказала Кэти, Сполдинг погрузился в депрессивное, навязчивое, сердитое, виноватое размышление о проданном доме.

Ничто не могло его отвлечь. В мозгу непрерывно крутились сцены и разговоры о доме. Все прочее казалось ему второстепенным и незначительным. Жадный читатель и талантливый писатель теперь не в состоянии был ни читать, ни писать.

Сполдинг рассказал, что более чем за двадцать лет у него случались периоды депрессии; некоторые врачи подозревали у него биполярное расстройство. Однако эти депрессии, хотя и серьезные, поддавались лечению с помощью терапевтической беседы или препаратов лития. А нынешнее состояние – совсем иное, необычайно глубокое и прочное. Даже делать привычные вещи приходилось себя заставлять – например, кататься на велосипеде, который он всегда любил. Сполдинг пытался общаться, особенно со своими детьми, но и это оказалось тяжело. Его десятилетний сын и шестнадцатилетняя падчерица с грустью отмечали, что отец теперь «сам не свой».

В июне 2002-го Сполдинг обратился за помощью в Силвер-Хилл, психиатрическую больницу в Коннектикуте, где ему назначили депакот – препарат, иногда применяемый при биполярном расстройстве. Увы, состояние Сполдинга не улучшалось, и он все больше верил, что какая-то неумолимая, злая Судьба обманом заставила его продать дом.

В сентябре 2002-го Сполдинг прыгнул в воду со своей яхты, решив утопиться (но сдали нервы, и он уцепился за борт). Через несколько дней его нашли на мосту Саг-Харбор; он глядел на воду. Вмешалась полиция, и Кэти отвезла его домой.

Вскоре Сполдинга положили в психиатрическую клинику Пэйн-Уитни в Манхэттене. Там он провел четыре месяца, получая шоковую терапию и множество лекарств. Ничто не помогало, ему становилось только хуже. Когда он выписался из Пэйн-Уитни, друзья почувствовали, что произошло нечто ужасное и, похоже, необратимое. Кэти решила, что муж «сломался».

В июне 2003 года, в надежде прояснить природу ухудшения, Сполдинг и Кэти отправились в больницу Резника в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса для нейропсихиатрического обследования. Различные тесты показали «нарушение внимания и поведения, типичные для повреждений в правой лобной доле». Затем врачи заявили, что ухудшения, вероятно, продолжатся из-за рубцевания в мозгу, там, где лобная доля пострадала во время аварии, и от осколков кости. Он, возможно, никогда не сможет вернуться к прежней работе.

По воспоминанию Кэти, Сполдинга эти слова «морально опустошили».

В июле, когда Сполдинг впервые пришел к нам с Оррином, я спросил: есть ли у него навязчивые мысли помимо продажи дома. Сполдинг ответил утвердительно: он часто думает о матери и о первых двадцати шести годах жизни. Когда ему было двадцать шесть, его мать, периодически страдавшая от психоза, с тех пор как ему исполнилось десять, впала в самоистязание и самобичевание из-за продажи ее семейного дома. Не в силах терпеть эти муки, она покончила с собой.

Каким-то непонятным образом Сполдингу казалось, что он повторяет все, что случилось с матерью. Его по-прежнему притягивала идея самоубийства; он жалел, что не покончил с собой в больнице Калифорнийского университета. Я спросил: почему именно там? Потому что однажды, ответил Сполдинг, кто-то оставил в его палате большой пластиковый пакет – все было бы «просто». Его удержала мысль о жене и детях. Тем не менее, по его словам, идея о самоубийстве каждый день поднимается «черным солнцем».

Теперь, с частично парализованной ногой и с ортезом, который очень раздражал, Сполдингу стали недоступны физические развлечения.

– Походы, лыжи, танцы были чрезвычайно важны для моего душевного спокойствия, – сказал он мне; и ему казалось, что авария и операции испортили его лицо.

В мучительных размышлениях Сполдинга был краткий, но существенный перерыв – за неделю до появления у нас ему пришлось лечь на операцию из-за того, что сдвинулась одна из титановых пластин в черепе. Операция длилась четыре часа, под общей анестезией. Очнувшись после анестезии, в течение двенадцати часов Сполдинг был прежним, разговорчивым и полным идей. Копание в себе и безнадежность исчезли – вернее, он теперь видел, как можно творчески использовать события последних двух лет в монологе. Однако к следующему дню краткий период радости и облегчения завершился.

Обсуждая историю Сполдинга, его странную вялость и безынициативность, мы с Оррином задумались, не сыграл ли органический компонент, вызванный повреждением лобных долей, роль в странной «нормализации» после анестезии. Было похоже, что поврежденные лобные доли больше не давали работать в «среднем» режиме – или сковывали его в железных неврологических тисках, или внезапно ненадолго переключали на максимум. Видимо, некий буфер – защитная, тормозящая функция лобных долей – сломался в катастрофе, позволяя лавине прежде подавляемых или усмиренных мыслей и фантазий хлынуть в сознание.

Лобные доли – среди наиболее сложных и позднее развившихся отделов человеческого мозга; они резко увеличились за последние два миллиона лет. Мыслить объемно и рефлексивно, воспринимать и хранить в голове множество идей и фактов, надежно удерживать внимание, строить планы – все это мы можем благодаря лобным долям.