Все на своем месте - Оливер Сакс

Сполдинг был очень общителен и показал мне пятнадцать только что написанных им страниц – первых за многие месяцы. Но у него осталась странная и зловещая навязчивость – по поводу того, что он называл «творческим самоубийством». Он сожалел, что, поговорив с журналисткой, которая готовила для журнала статью о нем, не позвал ее с собой на паром и не продемонстрировал на месте творческое самоубийство. Я изо всех сил постарался убедить его, что живой он мог бы принести больше пользы, чем мертвый.

Сполдинг вернулся домой; когда я встретился с ним 28 октября, то порадовался, услышав, что за последние две недели он дважды выступал с монологами. Я спросил, как ему это удалось, и он сослался на чувство долга: если уж он согласился сделать что-то, то сделает, несмотря на самочувствие. Возможно, Сполдинг вдобавок надеялся, что выступления придадут ему новых сил. В прежние дни, рассказала мне Кэти, он оставался заряженным после выступления и продолжал развлекать друзей и поклонников за кулисами. Теперь, хотя на сцене он был весьма оживлен, после выступления почти сразу впал в депрессию.

После одного из этих выступлений Сполдинг оставил Кэти записку, что собирается прыгнуть с моста на Лонг-Айленде, – и действительно прыгнул. Он чувствовал, что не может вернуть свое вдохновение. Прыжок вышел весьма публичным – его наблюдали множество свидетелей, один из которых помог Сполдингу выбраться на берег.

Сполдинг часто писал предсмертные записки, которые Кэти и дети находили на кухонном столе; семья томилась в жуткой тревоге, пока он не объявлялся.

В ноябре мы с Оррином пришли посмотреть выступление Сполдинга; нас поразили его профессионализм и виртуозность на сцене, но мы ощущали, что он просто погружается в свои воспоминания и фантазии, не обрабатывая и не трансформируя их, как делал прежде.

Сполдинг и Кэти снова приехали ко мне в начале декабря. Когда я вышел их встретить, глаза Сполдинга были закрыты, он словно спал – но немедленно открыл глаза, когда я заговорил с ним, и пошел за мной в кабинет. Он сказал, что не спал, а «думал».

– Меня по-прежнему ужасно донимает самокопание, – признался Сполдинг. – Я чувствую, что обречен повторять судьбу матери, словно в самогипнозе. Все кончилось. Мне лучше умереть. Что еще я могу дать миру?

За неделю до этого Сполдинг и Кэти плавали на яхте, и Кэти была напугана тем, как целеустремленно муж смотрел на воду, – она поняла, что теперь придется приглядывать за ним постоянно.

Когда я рассказал Сполдингу, как тепло приняли зрители его последние монологи, он ответил:

– Да, но только потому, что они видели прежнего меня, то, каким я был. На самом деле все ушло. Остались сантименты и ностальгия.

Я спросил, не могла ли трансформация в монолог событий жизни, особенно очень негативных, помочь ему принять их. Сполдинг ответил, что нет. Ему казалось, что нынешние монологи вовсе не помогают ему, как прежде, а только отягчают его меланхоличные мысли.

– Раньше, – добавил он, – я полностью владел материалом; я вовсю иронизировал.

Он назвал себя «самоубийцей-неудачником» и спросил:

– А вы бы как поступили, если бы выбирать можно было только между госпитализацией в психиатрическую больницу и самоубийством?

Сполдинг рассказал, что мозг наполнен фантазиями о матери и о воде. Во всех его суицидальных фантазиях он тонул.

– Почему вода, почему тонуть? – спросил я.

– Вернуться в материнское лоно морское, – ответил он.

Это напомнило мне пьесу Ибсена «Женщина с моря». Я не перечитывал ее лет тридцать, а теперь снова раскрыл. Сполдинг, сам драматург, разумеется, читал ее – и вспомнил, как выросшая на маяке Эллида, дочь сумасшедшей матери, сама впала в некое сумасшествие – одержимость морем, и ощутила то, что казалось ей «ужасающим влечением» к моряку, который являлся словно воплощением моря («Вся сила моря в этом человеке»).

Переезд в другой дом сыграл для Эллиды, как и для Сполдинга, роковую роль, ввергнув ее в почти психотическое состояние; квазигаллюцинаторные образы прошлого, и то, что она считала «судьбой», морским прибоем хлынули из подсознания, почти лишая возможности жить в настоящем. Доктор Вангель, ее муж, видел: «Страсть к безграничному, бесконечному и недосягаемому увлечет твою душу в конце концов в беспросветную тьму». Это же беспокоило меня в Сполдинге – его влекли к смерти силы, с которым ни он, ни я, ни кто-либо еще не могли справиться.

Сполдинг прожил больше тридцати лет «на скользком склоне» – по его собственному выражению, – как канатоходец, как акробат, и ни разу не упал. Теперь он сомневался, что сможет продолжать. Я, хотя и выразил вслух надежду и оптимизм, разделял его опасения.

10 января 2004 года Сполдинг повел детей в кино. Они смотрели «Большую рыбу» Тима Бертона, где умирающий отец рассказывает сыну фантастические истории из своей жизни, прежде чем вернуться к реке, – там он умирает и, возможно, перевоплощается в истинного себя, в рыбу, сделав явью одну из своих небылиц.

В тот же вечер Сполдинг ушел из дома, сказав, что должен встретиться с другом. Он не оставил предсмертной записки, как делал прежде. Следователи выяснили, что кто-то видел, как он взошел на борт Стейтен-Айлендского парома.

Через два месяца тело Сполдинга вынесло на берег Ист-Ривер. Он всегда хотел театрально обставить самоубийство, но в конце концов просто скрылся с