Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

со временем превратилась в НСА, ей написал один из членов АА, высказав опасение, что ее кампания слишком сосредоточена на медицинском аспекте, что противоречит духовной направленности АА. Вот что она ответила: «Я сама как анонимный алкоголик до мозга костей не очень-то верю, что клиники или любые другие медицинские или психиатрические учреждения, могут излечить большое количество „алкашей“ (хотя мне известны такие случаи, так что это возможно), но я верю, что среднестатистический человек скорее обратится в клинику, чтобы справиться с тем, что его беспокоит, нежели в такую неформальную организацию, как наша. Кроме того, я убеждена, что само наличие клиники поможет донести до непосвященных идею, что алкоголизм является болезнью, которую нужно лечить, а не скрывать и наказывать»[583].

Таким образом, медицинский язык был для Мэнн способом внушить надежду, привести людей на путь выздоровления, а прежде всего, возможно, изменить общественное отношение. Центры информации об алкоголизме, открытые НСА, должны были «проникнуть глубоко на вражескую территорию, разбить единый фронт предрассудков и создать плацдарм надежды для людей, оказавшихся в плену этих предрассудков, – алкоголиков и их семей». Свою главную задачу она видела в том, чтобы возвести мост через «непроходимое болото: ничейную землю невежества, страха, суеверий и стигматизации»[584].

И все же есть что-то наивное в ожиданиях, что использование медицинского языка поможет уменьшить стигматизацию, учитывая, как часто болезни сопровождались осуждением[585]. Вспомним множество стигматизированных описаний туберкулеза в литературе, начиная с эпохи романтизма и заканчивая «Волшебной горой», и не случайно Акира Куросава в фильме «Пьяный ангел» 1948 года использует туберкулез и алкоголизм как символы заразы, то есть американской оккупации Японии. Современные исследования также подвергают сомнению тезис о том, что медицинский язык уменьшает стигматизацию. Существует несколько исследований, которые показали, что параллельное существование двух взглядов на алкоголизм – бинарной модели болезни и модели континуума – мешает людям распознать собственные проблемы с алкоголем[586]. В другом исследовании говорится, что вера в то, что зависимость является болезнью, повышает риск рецидива[587]. Медицинский язык часто становится ключевым элементом «кампаний против стигматизации» зависимости и различных психических состояний – к примеру национальной кампании в поддержку психических больных, проходившей под лозунгом «Точно такая же болезнь» (A Disease Like Any Other)[588], – но недавние исследования выявили, что такой подход прискорбно неэффективен и даже контрпродуктивен и в некоторых случаях усиливает стигматизацию. Когда я спросил Кита Хэмфриса, психолога и старшего советника администрации президента Обамы по наркополитике, о ходе кампании по уменьшению стигматизации, он кратко охарактеризовал ее как «полный провал»[589].

Отношение к зависимости – это вопрос жизни и смерти. Признание, что она алкоголик и ей больше никогда нельзя пить, спасло жизнь Марти Мэнн, по ее собственному признанию. Многим другим ее современникам внушали, что они могут излечиться от пьянства, укрепить свою силу воли и научиться пить как джентльмены[590], – и это приводило к срывам с совершенно немыслимыми последствиями. Когда я в 2019 году принимал участие в конференции Американского общества лечения зависимости, я прослушал доклад писателя и активиста Дэвида Шеффа, автора книги «Чудесный мальчик» («Beautiful Boy»), в котором он рассказал, что представление о зависимости как о болезни помогло ему перестать винить своего сына Ника и найти для него подходящее медицинское лечение, – в точности как надеялись предыдущие поколения активистов.

Однако в начале 1980-х, когда я родился и антиалкогольный бум был в самом разгаре, мои родители обращались за традиционным амбулаторным лечением алкоголизма и получили отказ, потому что не согласились признать, что их проблема носит медицинский характер. Особенно эта идея не нравилась моей матери. Она была не из таких. Она заведовала кафедрой у себя в университете. Она с нуля создала программу докторантуры. Даже будучи совсем маленьким, я понимал, что у нее не все в порядке: она садилась пьяной за руль, периодически отключалась, у нее бывали скачки настроения. Но когда я стал старше и пытался поговорить с ней о ее проблемах, мне не удавалось пройти дальше ее самой главной отговорки: «Не я тут алкоголик – посмотри на отца!» Болезнь была у него. А она была не такой.

Восемь. Наркотики плохие и хорошие

Уильям Берроуз был близок к отчаянию. Его гарвардский лоск почти сошел из-за постоянного злоупотребления опиоидами, и ни один врач в Нью-Йорке больше не соглашался выписать ему рецепт. Он пытался подделывать их, но быстро попался, хотя и отделался относительно легким обвинением. Он пытался воровать у пьяниц, которые лежали в отключке на станциях подземки, но он был невысокий и худосочный, еще со времен школы-интерната предпочитал проводить свободное время за чтением Бодлера, а не в занятиях спортом, так что после того, как ему чудом удалось избежать побоев, пришлось отказаться и от этого плана. Он пытался отказаться от дурной привычки, но в итоге постоянно срывался на героин. Пытался стать дилером, чтобы обеспечить дозы самому себе, но федеральные агенты вскоре подобрались совсем близко[591].

Дело было в Нью-Йорке в 1947 году – если можно так выразиться, откровенно неудачное время, чтобы впасть в героиновую зависимость, было откровенно неудачное. Приблизительно с 1920-х по 1960-е в общественном мнении доминировали прогибиционистские, антинаркотические настроения[592]: строгие правоприменительные практики, жесткие меры пресечения, а главное – никаких программ лечения. В 1915 году, спустя всего несколько дней после принятия закона Гаррисона, дядя Уильяма, Гораций[593], наркоман со стажем, покончил с собой с помощью осколка стекла в меблированных комнатах в Детройте: он предвидел, что вскоре таким, как он, перекроют доступ к наркотикам, будут подвергать травле и сажать в тюрьму. И вот прошло несколько десятилетий, героиновая зависимость Уильяма достигла кульминации, и у него практически не осталось вариантов. Одним холодным январским утром 1948 года он доехал на машине от Нью-Йорка до Цинциннати, там сел на поезд до Лексингтона, штат Кентукки, где находилась Федеральная клиника по лечению наркозависимости[594], также известная как Нарко.

Нарко представляла собой огромную, тюремного типа больницу, территория которой занимала несколько тысяч акров полей в Кентукки. Даже те, кто побывал в тюрьмах Райкерс и Синг-Синг, поражались ее размерам. По дороге туда нужно было миновать многие мили коровьих пастбищ, свинарников, посевных полей и фруктовых садов, а потом на горизонте появлялось гигантское главное здание, раскинувшееся на 12 акрах[595], над которым зиккуратом вздымалась центральная башня в стиле ар-деко, многоэтажные корпуса тянулись сколько хватало глаз, окружая внутренние дворы, достаточно просторные, чтобы вместить теннисные корты