Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

и прочими стимуляторами лишь «психологической зависимостью». К примеру, два известных ученых отмечали, что «при отсутствии симптомов абстиненции в случае отмены едва ли можно говорить о том, что наркотик вызывает истинную зависимость»[630], и сам Лоуренс Колб писал в довольно влиятельной статье, что стимуляторы в действительности не аддиктивны[631]. Доминировавшие в то время предрассудки о хороших и плохих наркотиках находили свое отражение в подобных узких и основанных исключительно на биологии определениях зависимости.

В недрах гигантского здания Нарко находилась крошечная лаборатория[632] – единственная в мире лаборатория, посвященная исключительно изучению наркозависимости. К моменту открытия Нарко многие годы поисков биологических причин не принесли результатов – все эти детоксы, промывки, прочистки, патентованные курсы и инъекции не имели под собой никакого научного обоснования, и сама научная программа Нарко была построена на редукционистском идеале, поскольку клиника получила непосредственно от Конгресса задание найти научный метод лечения зависимости[633]. В частности, первая задача заключалась в том, чтобы создать обезболивающее, не вызывающее привыкания. Эта задача полностью отражала запретительный и карательный дух того времени: идея была в том, что если удастся найти альтернативу героину или морфину, которая сохранит все их болеутоляющие свойства, но не будет приносить эйфории и вызывать привыкания, то правоохранительные органы смогут решительно и окончательно ликвидировать опасные опиоиды[634]. Но для начала нужно было решить вопрос: как вообще можно измерить аддиктивность препарата?

Нейронаука развивалась не по дням, а по часам. Первые десятилетия XX века ознаменовались значительным прогрессом в этой области: в 1906 году Гольджи и Рамон-и-Кахаль получили Нобелевскую премию за открытие клеточной структуры нервной системы, чуть позднее были исследованы механизмы передачи нервных импульсов и некоторые другие механизмы работы головного мозга[635]. Начались исследования по визуализации работы мозга, и ученые разработали электроэнцефалограф (аппарат ЭЭГ, который с помощью электродов, прикрепляемых к коже головы, записывает электрическую активность головного мозга). Одного из этих ученых пригласили в Нарко, «чтобы выяснить, что происходит в мозгах у наркоманов»[636]. Примитивных технологий, которые были в распоряжении ученых в 1930-х, оказалось недостаточно, чтобы найти удовлетворяющий их ответ, поэтому они обратились к иным инструментам: к методам недавно появившегося и активно развивающегося бихевиоризма.

«Сначала психология потеряла душу, затем ум, затем сознание, но у нее все еще остается поведение»[637]. Эти слова, написанные в 1921 году, описывают поворот психологии от гуманизма Уильяма Джеймса к бихевиоризму, идущему вразрез с традицией субъективизма в психологии[638]. Бихевиористы, к примеру Джон Бродес Уотсон, обещали миру «научную психологию», сводящую людей к механистическим внешним реакциям на наблюдаемые стимулы. Бихевиоризм снискал бешеную популярность в начале XX века[639] и до сих пор пользуется большим влиянием на определенные направления психологических исследований, в частности на исследования зависимости, которые долгое время занимались поиском простых механизмов стимулов и реакций, а также системы поощрения, которая отвечает за наркотическую зависимость.

Ученые, работавшие в лаборатории Нарко, искали простое бихевиористское объяснение сложному явлению, пытаясь разобраться в аддиктивных свойствах наркотиков. Они быстро пришли к выводу, что синдром опиоидной абстиненции – «ломка», сопровождающаяся повышенным потоотделением, жаждой и общим дискомфортом, – является лучшим научным показателем аддиктивности наркотика, «sine qua non зависимости»[640]. Первый директор этой научной лаборатории отмечал: «Мне сразу бросилось в глаза, что это очень и очень предсказуемый недуг: все происходит буквально по часам»[641].

Пациентов Нарко привлекали к этим исследованиям, обещая бесплатные наркотики – им не только вводили препараты в ходе экспериментов, но и «платили» морфином по завершении испытаний. В ходе серии экспериментов[642], отнюдь не отвечавших современным нормам научной этики, исследователи вводили пациентам опиоиды до тех пор, пока у них не развивалась толерантность, а затем прекращали вводить для появления синдрома абстиненции[643] (позже им также стали давать препараты, блокирующие действие опиоидов). И пока пациенты корчились в мучениях, исследователи стояли рядом с блокнотами и добросовестно фиксировали все внешние признаки наркозависимости и абстиненции минута за минутой: частота сердцебиения, зевота, потливость, мышечные судороги, гусиная кожа, диарея и даже спонтанные оргазмы. Для измерения болевых ощущений ученые прикладывали к коже пациентов раскаленный металл или пропускали электрические разряды через их зубы, прося их дать количественную оценку и сравнить ощущения.

Результаты этих безжалостных опытов оказались в некотором смысле полезными, поскольку подтвердили, что опиоидная абстиненция является реальным физическим явлением: еще в 1940-х велись дискуссии о том, что это психогенный феномен («все в голове»). Однако многие клинические работники, как и сторонние наблюдатели, приняли открытие «синдрома опиоидной абстиненции» слишком близко к сердцу и решили, что физическая зависимость полностью приравнивается к аддикции. По их мнению, зависимость состояла исключительно в развитии толерантности и абстиненции, то есть сложный и многоаспектный феномен зависимости сводился исключительно к физиологическим механизмам, лишенным всякой субъективности.

Объяснять все аддиктивное поведение исключительно толерантностью и абстиненцией – чрезмерное упрощение. Да, ломка может вызывать очень сильный дискомфорт и даже служить важным фактором рецидива, но это лишь один из многих факторов. Многим людям для преодоления зависимости нужен не только детокс – на самом деле сама по себе детоксикация без дальнейшего лечения может даже повысить риск передозировки и летального исхода по сравнению с продолжением обычного употребления[644]. Проводить границу между «психической» и «физиологической» зависимостью в корне неверно[645], особенно в свете того, что так называемая психологическая зависимость долгое время считалась «ненастоящей», что часто играло на руку рыночным силам и власть имущим.

Тем не менее в 1950–1960-х и исследователи, и правоохранительная система, и общественное мнение очень быстро приняли на веру представление о толерантности и абстиненции как краеугольных камнях зависимости. Когда полицейские арестовывали человека, подозреваемого в наркомании, ему давали «проверочную» дозу опиоидного антагониста «Наллина»[646], и если у него начиналась абстиненция, то его признавали наркоманом. На долгие годы – как минимум до середины 1970-х – исследования и клиническая практика были загнаны в эти жесткие рамки, и даже в 1976 году Американское общество лечения зависимости определяло алкоголизм как «толерантность и физическую зависимость, либо патологические изменения в организме, либо и то и другое»[647].

И в контркультуре, которую представлял Берроуз, и в науке, которую представляла лаборатория Нарко, главным символом наркомании были опиоиды, что в свою очередь вело к следующему постулату: зафиксированные физические признаки и следствия употребления опиоидов суть единственные научно значимые факты о зависимости. Это было опасное допущение, поскольку отвлекало внимание медицинских работников, политиков и широкой публики от реального ущерба, наносимого другими веществами. Что было особенно недальновидно, учитывая