Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

В середине 1940-х Аллен Гинзберг познакомил Берроуза с Джоан Воллмер, остроумной и талантливой писательницей из «разбитого поколения», принадлежавшей к их компании в Гринвич-Виллидж. Ей предстояло стать женой Берроуза. В плане наркотиков у нее были свои предпочтения: она больше любила амфетамины, к которым ее пристрастил Джек Керуак и которые без проблем можно было достать в аптеке в форме «Бензедрина». В 1946 году ей выпала сомнительная честь стать первой женщиной – пациентом больницы «Белвью»[652] в связи с амфетаминовым психозом: она поступила на лечение, вся покрытая ранами, с галлюцинациями о ползающих у нее под кожей червях и атомных испытаниях. Год спустя, спасаясь от выдвинутых против Берроуза обвинений за наркотики, они переехали в Техас[653] со своим новорожденным сыном Билли. Друзья, приезжавшие к ним в гости, наблюдали, как Билли голышом ползает по дому и испражняется прямо на пол, а Джоан навязчиво кусает кожу на руке и ловит мелких ящериц на деревьях. Из-за новых обвинений против Уильяма Берроуза, который плотно сидел на героине, им пришлось покинуть страну, но по дороге Воллмер заехала в аптеку в Хьюстоне, чтобы закупиться своим любимым наркотиком.

То было время повального увлечения стимуляторами, наподобие амфетаминов, и новыми медицинскими препаратами в целом. На протяжении значительной части XX века то и дело появлялись новые рецептурные препараты, которые массово продавали населению как безопасные, однако это быстро приводило к нежелательным последствиям. В каком-то смысле это продолжается до сих пор. Никто не видел очевидных опасностей – это было всеобщее слепое пятно, возникшее отчасти как следствие предрассудков об опиоидных «наркоманах», отчасти в результате целенаправленных маркетинговых стратегий и отчасти на эффекте «медового месяца», случавшегося каждый раз, когда обществу представляли новый препарат. Однако на более глубинном уровне это отношение было пагубным последствием разделения наркотиков на плохие и хорошие.

Медовый месяц с кокаином недавно закончился, однако его место очень быстро занял новый стимулятор, как описывает в своей прекрасной и всеобъемлющей работе «На спидах» («On Speed») историк Николас Расмуссен. В 1920-х случился кратковременный бум на очищенные гормональные препараты, такие как адреналин и эфедрин, однако настоящий прорыв случился в 1929 году, когда молодой химик по имени Гордон Аллес ставил на себе эксперименты с целым рядом новых синтетических молекул со схожей химической формулой. В итоге Аллес наткнулся на загадочную молекулу, которая повысила кровяное давление, прочистила носовые проходы и подарила ему «практически бессонную ночь»[654]. Так он открыл амфетамин. Амфетамин и его производные быстро и весьма успешна взяла на вооружение фармацевтическая компания Smith, Kline & French (SKF): сначала его выпускали в виде бензедринового ингалятора против переутомления, а затем в виде таблеток с широким перечнем показаний, включая депрессию, алкоголизм, поддержание диеты и контроль массы тела.

Некоторые наблюдатели довольно рано обратили внимание на риск развития зависимости и пытались привлечь к нему внимание общественности. В начале 1938 года в журнале Американской медицинской ассоциации (Journal of the American Medical Association) вышла очень серьезная статья, которая предостерегала от использования амфетамина при похудении, поскольку пациентам было трудно впоследствии отказаться от препарата. В другой работе говорилось, что амефетамин «эффективно» излечивает алкоголизм, но при этом сам становится объектом зависимости пациентов. Накапливались свидетельства немедицинского употребления бензендринового ингалятора: люди покупали его без рецепта и использовали просто ради кайфа. Известный джазовый саксофонист Чарли Паркер, прежде чем подсесть на героин, активно употреблял бензедриновые ингаляторы: один очевидец рассказывал, что после долгого вечернего концерта пластиковые баллончики устилали пол, словно снег[655].

И тем не менее все это время медицинская общественность была одержима опиоидами как единственным объектом зависимости: сам Лоуренс Колб считал, что стимуляторы вызывают только «психическую зависимость»[656]. Поэтому продажи стимуляторов не только не ограничивались, но даже росли. А потом их еще больше подстегнуло начало Второй мировой.

Долгие века употребление наркотиков ассоциировалось с военными действиями[657]. Солдатам в Месопотамии платили пивными пайками, в Древней Греции вино было напитком воинов, Бенджамин Раш сетовал, что солдатам дают слишком много рома, а баварским солдатам в конце XIX века выдавали чистый кокаин. Однако Вторая мировая стала первой войной, в которой широко употреблялись синтетические наркотики[658], производившиеся почти столь же массово, как военные самолеты и корабли. Немцы придумали использовать амфетамины в своем плане «Блицкрига» – молниеносной войны, – в том числе для того, чтобы пилоты пикирующих бомбардировщиков не теряли сознание при резкой потере высоты. Немецкие войска потребили 35 миллионов таблеток метамфетамина[659] всего за три месяца на самом пике «Блицкрига». Когда в обломках сбитых немецких самолетов на полях южной Англии обнаружились таблетки, силы Союзников сами начали применять стимуляторы. Вскоре армия США включила амфетамины в базовый состав аптечки первой помощи. И хотя некоторые солдаты испытывали галлюцинации[660] и сражались с несуществующими врагами, американские солдаты возвращались домой влюбленными в новый наркотик, что породило новую послевоенную культуру, в которой идеализировалась энергия, скорость и драйв.

Что любопытно, американские солдаты употребляли гораздо больше амфетаминов, чем любые другие по обе стороны баррикад. Немцы и британцы гораздо быстрее признали опасности, связанные зависимостью[661]: уже в середине 1941 года немцы взяли амфетамины под строгий рецептурный контроль и выпустили заявление, что этот препарат грозит развитием зависимости, а вскоре после этого к аналогичным мерам прибегли и англичане. Американцы ничего подобного делать не стали. Одной из причин была свойственная американцам любовь к маркетингу и потреблению, а также соответствующее отношение к понятию зависимости.

После появления первых предупреждений об аддиктивности амфетаминов компания Smith, Kline & French начала применять все более сложные рекламные и маркетинговые стратегии, направленные на снижение опасений. Они словно создавали руководство, как запустить эпидемию употребления рецептурных лекарств. Шаг первый: начните агрессивную рекламную кампанию, чтобы расширить клиентскую базу. (SKF породила настоящий бум на бензедриновые ингаляторы, продвигая их как универсальное средство для лечения депрессии, болей, алкоголизма и ожирения.) Шаг второй: когда регулирующие органы и общественность начнут беспокоиться, выпустите в продажу новый препарат, который якобы защищен от злоупотребления, чтобы успокоить их. (SKF добавила в формулу бензедринового ингалятора краситель и жгучее вещество капсаицин, который не остановил массовое немедицинское употребление, однако на время успокоил законодателей.) Шаг третий, самый важный: спонсируйте ученых и клинических врачей, чтобы они говорили, что ваш наркотик не вызывает привыкания. (Врачи, получавшие финансирование от фармацевтической компании, утверждали, что любая так называемая зависимость от стимуляторов является виной пациентов, а не «фармакологического действия самих препаратов»[662].)