Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Опираясь на модель аддикции как исключительно физической зависимости, они заявляли, что эти наркотики не аддиктивны, так как не порождают абстинентного синдрома. В результате бензедрин стал одним из первых по-настоящему массовых наркотиков.

И другие были уже на подходе. Послевоенная эпоха стала для США эпохой изобилия[663]: растущий средний класс активно заселял пригороды и наполнял свои дома посудомоечными машинами, радиоприемниками, телевизорами и прочими атрибутами новообретенного богатства. И подобно тому как потребление всех этих благ считалось выполнением гражданского долга, рецептурные препараты всеми расценивались как потребительский товар. Фарм-компании массово рассылали своих «медицинских представителей» в кабинеты врачей. К началу 1950-х не менее 95 % всех визитов к врачу заканчивались получением рецепта, и оборот медицинских препаратов вырос с 300 миллионов до 3,2 миллиарда долларов[664] всего за два десятилетия. Эта динамика заложила фундамент для возникновения империи Purdue Pharma. Задолго до «Оксиконтина», еще в 1960-х, психиатр Артур Саклер довел до совершенства маркетинг «малых транквилизаторов» «Либриума» и «Валиума» (на основе бензадиазепинов, как позднее «Ксанакс)». Саклер изобрел ряд новых маркетинговых инструментов[665], к примеру выплаты исследователям, которые публично выступали с выгодными для компании заявлениями и искажали результаты исследований в рекламных целях, финансирование печатных изданий и даже якобы независимых тематических групп.

В фармацевтическом маркетинге имеются сквозные стратегические линии, которые привели нас к сегодняшнему состоянию медицинской практики, в особенности психиатрии, где медикаментозному лечению отдается явный приоритет. Медикаменты осязаемы, вещественны, понятны; они сулят тщательно выверенный, откалиброванный контроль над непокорным организмом. Общество страдает повторяющейся избирательной амнезией к тому факту, что самый большой ущерб – включая проблему зависимости – почти всегда наносили именно легальные, узаконенные препараты: морфин и кокаин в XIX веке, стимуляторы и седативные в середине XX столетия, опиоиды в совсем недавнее время и – на протяжении всей истории – алкоголь и табак.

Амфетамины избежали жесткого контроля отчасти потому, что были совсем не похожи на опиоиды и не вызывали абстинентного синдрома, который считался неотъемлемым условием зависимости в рамках принятого в то время редукционистского подхода. Что ж, в этом действительно заключалась разница между ними, хотя она скорее вводила в заблуждение, нежели помогала. Шло время, индустрия поддержания зависимости продолжала работать над углублением пропасти между плохими и хорошими, аддиктивными и безвредными наркотиками, и аргументы становились чем дальше, тем абсурднее – и к тому же опаснее.

Летом 1951 года в клинику Нарко для прохождения курса лечения от зависимости поступил врач средних лет. Поначалу казалось, что он не так уж плох: он сообщил, что ему удалось самостоятельно уменьшить дозу потребляемого кодеина, однако спустя всего час после поступления его вырвало и он весь покрылся потом. Вскоре у него начались галлюцинации, сильное сердцебиение, артериальное давление начало скакать, а температура поднялась до 41 градуса. Ошеломленные врачи применили к нему весь свой арсенал: влажные компрессы, эфедрин, инсулин, пенициллин, седативные, но надолго ничего не помогало. Шесть мучительных, бессонных дней спустя пациент скончался – судя по всему, от сердечного приступа. Лишь позже его жена рассказала врачам его реальную историю: он тайно пристрастился к секобарбиталу («Секоналу»)[666] и ежедневно принимал до 50 капсул этого мощного барбитурата.

Барбитураты стали еще одним хитом, успокоительным, как будто специально созданным для той эпохи, которую У. Х. Один назвал «Веком тревоги»: холодная война, страх перед атомной бомбой, мода на психоанализ – все это повышало субъективный уровень тревожности. Согласно одному из исследований того времени, половина городских жителей отмечала у себя клинически значимый уровень тревоги[667]. В такой обстановке приобрели огромную популярность барбитураты – класс препаратов, сопряженных с высоким риском передозировки и летального исхода. К концу 1940-х общее количество производимых и продаваемых барбитуратов составляло 24 дозы на душу населения в год[668]. В медицинских журналах и популярной прессе высказывались опасения по поводу аддиктивности барбитуратов, однако, поскольку этот препарат был доступен главным образом белым и состоятельным потребителям[669], большинство исследователей и регулирующие органы списывали проблемы с барбитуратами на «привычку» и не расценивали их как настоящую зависимость.

В результате барбитураты долгое время избегали строгих ограничений – еще один яркий пример нелогичного разделения наркотиков на плохие и хорошие, особенно в свете представления о зависимости как о состоянии, при котором возникает ломка. Как и опиоиды, барбитураты приводят к развитию явной физической толерантности и абстинентному синдрому при отмене, причем даже более тяжелому, возможно летальному, как и случилось с вышеупомянутым пациентом Нарко. Некоторые ученые пытались привлечь внимание к этому факту и донести до общественности риск развития барбитуратной зависимости. Команда врачей не распознала истинную причину смерти пациента, однако Харрис Исбелл, тогдашний директор исследовательской лаборатории Нарко, еще за год до этого опубликовал статью о зависимости от барбитуратов, с первого предложения которой он настаивал на том, что «хроническая интоксикация барбитуратами представляет собой истинную зависимость – независимо от того, каково ее определение»[670]. Как следствие, некоторые активисты начали призывать к ужесточению контроля над оборотом барбитуратов, относя их к той же категории, что и морфин, и в 1955 году Конгресс провел расширенные слушания по этому вопросу. Сенаторам показали внушающие тревогу видеозаписи пациентов Нарко, страдавших от приступов агрессии и психозов, вызванных барбитуратной абстиненцией.

Тем не менее Конгресс не стал принимать решительных мер. Причина кроется в комментариях человека, который неожиданно оказался против ужесточения контроля, – Гарри Анслингера. Обычно он выступал за строгое регулирование оборота наркотиков, однако в данном случае решил, что затруднение доступа к барбитуратам вызовет недовольство у его потребителей – белых представителей среднего класса[671], принимающих препарат для снятия напряжения. Стоит упомянуть, что его горячо поддержали в этом фармкомпании[672], ведь практически все фармацевты, медицинские работники и представители фармацевтической промышленности были заинтересованы в том, чтобы все оставалось как есть. Так что в итоге снова победила упрощенная концепция зависимости: этот термин решили оставить «наркоманам», неполноценным людям, у которых были совсем другого уровня проблемы.

На тот момент дискриминирующее по своей сути разделение наркотиков на плохие и хорошие слишком укоренилось, чтобы его можно было преодолеть. Определенные наркотики, которые именовались «фармацевтическими препаратами»[673], считались лекарствами, поэтому на их потенциальную вредоносность закрывали глаза. Другие наркотики называли «наркотиками» – на тот момент к ним относились в первую очередь опиоиды, кокаин и каннабис – и обращались с ними так, как будто они неизбежно вызывают зависимость, то есть стремились полностью запретить. Историк Дэвид Херцберг назвал такой ход рассуждений примером проблемной «медицинской вседозволенности». Панические расистские настроения начала XX века усилили ложную дихотомию между наркотиками,