Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

именно ее решать, было пока не вполне понятно. Люди с зависимостью часто отрицали наличие проблемы и отказывались от лечения. Существовала ли грань, за которой возникала необходимость в принудительном (и, если повезет, доброжелательном) вмешательстве? Особые мнения по делу Робинсона подчеркнули сложность и неоднозначность этого вопроса. Судьи, которые были не согласны с вердиктом, утверждали, что зависимость – явление сложное и что существующий закон мог бы приносить пользу, убирая с улиц людей, которые не могли сами принять такое решение, и направляя их на программы лечения и реабилитации. Вероятно, писали они, цель закона не в том, чтобы контролировать людей, но в том, чтобы заставать зависимость на ранней стадии и решать проблему прежде, чем она усугубится.

Во время процесса судьи не знали, что Макморрис скрыл от них один очень важный факт о своем клиенте: подсудимый уже давно умер от передозировки[700]. За десять месяцев до слушаний его нашли мертвым в переулке в Лос-Анджелесе. Кто знает, где для Робинсона было бы безопаснее, в тюрьме или на улицах, но ясно одно: общество наконец созрело для того, чтобы лечить зависимость, но никто не знал, как именно это делается.

Вырубив меня с помощью электрошокера, полицейские вытащили меня из квартиры. Я помню лишь отдельные фрагменты: наручники, ремни, которыми меня пристегнули к носилкам, головокружительный угол спуска, когда они тащили эти носилки по узкой лестнице моего пятиэтажного дома, улыбаясь и перешучиваясь оттого, что схлынул вызванный взломом моей двери и применением тазера адреналин. Когда меня спускали по лестнице, я ощущал стыд и думал про себя, что это неправильно, что я не настолько плох, чтобы вот так нести меня на носилках. Меня доставили в психиатрическую неотложку в больнице «Белвью» – первое место в Нью-Йорке, куда привозят «эмоционально нестабильных» задержанных. И там, в стеклянном аквариуме приемного отделения, только не с той стороны стекла, где я привык находиться, я остался лицом к лицу со своим страхом, дезориентацией и галлюцинациями. Случались и моменты просветления, но большую часть времени я полагал, что меня захватили силы тьмы и заключили в фальшивую больницу, полную фальшивых пациентов, либо что я умер и попал в чистилище либо очутился где-то между мирами.

Когда подействовали антипсихотические препараты, галлюцинации стали рассеиваться, и к тому моменту, когда меня приняли в отделение двойных диагнозов, в голове более или менее прояснилось. Я понял, что я не умер и не участвую в священной войне. Были моменты, когда бред возвращался: я увидел татуировку с драконом на внутренней стороне запястья одного из медбратьев – и на секунду впал в панику, решив, что это мистический знак членства в какой-то зловещей организации, однако большую часть времени я пытался справиться с другой, более тонкой проблемой моей новой реальности.

Мой лечащий врач, доктор Голдман, был довольно молодым, неуклюжим парнем в очках, которого в другое время я принял бы за дружелюбного старшего коллегу. За его неуклюжестью и занудством обнаружилась обнадеживающая честность, и я впервые нашел в себе силы признаться в истинных масштабах своего пьянства. Я сдался и признал перед доктором Голдманом и его коллегами, что я алкоголик. Но вскоре после этого меня стали терзать сомнения, страхи и неуверенность, я принялся звонить друзьям и допытываться у других пациентов, можно ли меня назвать «настоящим» алкоголиком, мое мнение менялось по несколько раз на дню. Я осознавал, что я действительно очень болен, гораздо больше, чем готов был признать раньше. И все-таки я не понимал, как толковать то, что со мной произошло.

В какой-то момент моего ожидания в приемном отделении ко мне подошел ординатор и сунул мне в руки свернутый втрое, кое-как отксеренный буклет и посоветовал связаться с некоммерческой организацией – «программой здоровья врачей» штата Нью-Йорк, входящей в медицинское сообщество, помогающее врачам с зависимостью и другими психическими проблемами реабилитироваться и вернуться к работе. С телефона-автомата в коридоре отделения двойных диагнозов я позвонил в их офис в Олбани и попросил о помощи, делая заметки карандашом на том самом буклете, зажав телефонную трубку между ухом и плечом. Я узнал, что проблем с комитетом по лицензированию у меня не возникнет – это было хорошо, потому что комитет по лицензированию славился своим карательным подходом, тогда как программа здоровья врачей была скорее ориентирована на терапию. Хотя по критериям для лечения я вроде бы не подходил. Куратор, которого мне назначила «программа здоровья», хотел, чтобы я отправился в рекомендованный им реабилитационный центр и прошел дополнительное обследование. В последующие дни я маялся и не находил себе места, даже подумывал выписаться из больницы и проходить лечение амбулаторно. Я был уверен, что пить больше не буду. Впервые в жизни я по-настоящему созрел обратиться в АА. Но когда я спросил куратора, возможно ли это, она ответила, что, если я выберу амбулаторное лечение вместо полноценной реабилитации в стационаре, мне можно будет вернуться к работе не раньше чем через полгода. Я расстроился и спросил, почему не могу поступить по-своему, ведь я вроде как обратился в их программу добровольно, и тогда она ответила, что если после того, как я сам позвонил им и рассказал о своих проблемах, я совсем пропаду с радаров, они будут обязаны сообщить о моем случае в комитет по лицензированию.

Я десятки раз становился свидетелем подобных ситуаций, находясь по ту сторону проблемы, однако тут у меня возникло чувство, что меня выпустили на игровое поле посреди матча, не объяснив правил игры. Я оказался в непонятном промежуточном пространстве между добровольным и принудительным лечением, я хотел сотрудничать, но сам не успел понять, как оказался в роли «сложного пациента». Я беспокоился, что, просто озвучив свои предпочтения, я уже дал им повод считать свои суждения ненадежными. Я знал, к чему все идет. Психиатрический пациент должен прежде всего признать свою проблему. Его должно беспокоить то, что с ним произошло. Беспечное игнорирование причин, которые привели его в отделение неотложной помощи, не входило в список удачных стратегий, скорее, служило сигналом тревоги. Так что я, конечно же, выбрал реабилитацию, хотя уже не был так уверен, что хочу получать помощь от этой «программы здоровья».

Доктор Голдман сопроводил меня на первый этаж и провел по запутанному лабиринту коридоров «Белвью». В первый раз я шел по этим коридорам как кандидат в программу ординатуры Нью-Йоркского университета. Теперь я проделывал этот путь в наручниках.

Ясным, морозным декабрьским днем мы вышли из больницы на Первую авеню. У бордюра стояла машина, которая должна была отвезти меня в реабилитационную