Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

На скудно освещенном флуоресцентной лампой сестринском посту меня встретил долговязый, сутулый консультант. Под его присмотром я помочился в стаканчик, после чего он тщательно обыскал меня, попутно рассказав, что однажды нашел несколько килограммов кокаина в ножном протезе нового пациента. Потом хмурая медсестра в больничной форме попросила меня заполнить и подписать несколько бланков, после чего отвела в подсобку, где перетряхнула весь мой багаж, конфисковала печатные материалы, высоко подняв брови при виде романов и папок, набитых статьями по моральной психологии. (Я надеялся и для удовольствия почитать, и доделать кое-какую работу.) Она срезала с моего запястья хлипкий браслетик пациента «Белвью» и надела другой, грубый и толстый, рассчитанный, судя по всему, на длительное ношение.

Во время экскурсии, которую провел мне консультант, мое настроение стремительно падало. Место было унылое, депрессивное и явно институциональное. В большой пустынной столовой к линии раздачи вышел работник и передал мне через барьер из оргстекла огромную тарелку макарон со сливочным маслом – обычно такое дают детям, которые больше ничего не едят. Я пообедал в одиночестве, глядя из окна на темный, поросший деревьями задний двор, а затем отправился в отделение детоксикации, где тонкая занавеска отделяла меня от непрерывных стонов чьей-то ломки.

На следующее утро, после того как я подписал еще несколько бланков в дирекции, мне торжественно вручили экземпляр «Большой книги» Анонимных Алкоголиков – один из сотен, выстроившихся на полках. Меня представили Амиту – оживленному, чем-то напоминавшему птицу анестезиологу, который уже несколько недель находился здесь из-за серьезных проблем с опиоидами. Он должен был познакомить меня с местными порядками. Я поделился с ним своей надеждой на то, что после недельного обследования меня отпустят лечиться амбулаторно. Он рассмеялся, и в животе у меня все сжалось. Амит рассказал, что ему тоже здесь не нравится, но слова об обследовании – это просто формальность, все всегда остаются. И мне придется отбыть свой срок, как и всем остальным. Он посоветовал мне не высовываться, чтобы не навлечь на себя неприятностей. По его словам, здесь следили за каждым нашим шагом – даже уборщицы наблюдали за пациентами.

У нас было до нелепости плотное расписание, состоявшее из групповых собраний, бесед и разных мероприятий. Мы отправились в лекционный зал, где жилистый старик с суровым, обветренным лицом рассказывал свою историю зависимости: как он крал опиоиды из больницы, как его подстрелила бывшая жена, как он принимал фентанил лежа в ванне, пока его сердце не остановилось. «Люди говорят, что реабилитация – это промывка мозгов, – заявил он. – Что ж, в моем случае это было именно то, что нужно». Амит шепотом объяснил мне, что этот человек – главный врач клиники, доктор Саммерс.

К тому моменту я уже решил, что мне нужно выбираться из этого реабилитационного центра, и чем скорее, тем лучше, и размышлял о том, как мне добиться выписки после обследования, несмотря на предупреждение Амита. В течение дня я репетировал, рассказывая свою историю остальным пациентам: я оказался здесь только из-за маниакального эпизода. Мое пьянство – не самая здоровая привычка, но реабилитация мне не нужна, я готов к амбулаторному лечению. Кое-кого мне удалось убедить. Но большинство сочли, что я не могу отвечать за себя.

На следующий день меня вызвали в кабинет доктора Саммерса на вступительное «собеседование». Я слышал, что последнее слово в моем деле, возможно, принадлежит ему, и пристально наблюдал за ним, когда он ходил по коридорам, переполненный бурной, нетерпеливой энергией. Я решил, что смогу с ним справиться. В конце концов, я всю свою карьеру подлизывался к пожилым врачам.

Но как только я оказался у него в кабинете, он вдруг стал серьезным и принялся меня допрашивать. Сколько именно вы пьете? Что еще вы употребляете? Уверены? Мои надежды стали угасать, но я старался сохранять позитивный настрой и спокойно излагал свои обстоятельства: молодой врач, попавший в запой, который усугубился приемом «Аддералла» и парой случайных доз кокаина, в контексте переработок и эмоционального выгорания. Не очень здоровая ситуация, но высокая мотивация к выздоровлению. Я действительно готов к амбулаторному лечению. Я усвоил урок и хочу поправиться.

Я внимательно наблюдал за его лицом, ожидая увидеть там возможность. Вместо этого, помолчав, он наклонился ко мне над столом и сказал, что возьмет мои волосы для анализа на предмет наркотиков.

– Как вы думаете, – начал он, и у меня появилось недоброе предчувствие, – что мы обнаружим?

Поначалу я растерялся, ведь я только рассказал ему обо всем, что принимал, а потом до меня дошло: я больше не был коллегой или студентом, по крайней мере для него. Я был наркозависимым и при этом врачом – худшим из пациентов, потому что знал, как подтасовать факты, чтобы дольше оставаться в отрицании. В «Белвью» я тоже был пациентом, но там ко мне относились с уважением, как к коллеге. Здесь же я был просто лжецом, которого нужно сломать и перевоспитать.

Саммерс спросил снова:

– Травка? Мет? Ангельская пыль? Наверняка было еще что-то.

Горло у меня сдавило от страха, так что я с трудом выдавливал слова. Я попытался еще раз объяснить мою ситуацию, но Саммерс меня перебил:

– Мы оба врачи, и как врач я специализируюсь на лечении зависимости. Но моя настоящая специализация – проблемы. И ты, сынок, настоящая проблема. Ты останешься здесь надолго. Постарайся не сопротивляться. Возможно, это спасет тебе жизнь.

Подъехав к своему домику, прятавшемуся в каньонах северо-западной части Лос-Анджелеса, уставший как собака Пол Моранц испустил вздох облегчения. Он был адвокатом и недавно подал в суд на «Синанон» – нетрадиционную программу реабилитации наркоманов, которая появилась в 1950-х как небольшая коммуна хиппи, но затем переросла в полномасштабный культ. (В «Синаноне» имелась собственная «императорская морская пехота»[701], которая однажды избила бывшего члена коммуны так, что проломила ему череп, и он впал в кому.) Моранц защищал интересы клиентки, которую в Синаноне обрили наголо и удерживали против ее воли в течение 90 дней. Суд он выиграл, однако в процессе стал мишенью для нападок организации и теперь надеялся отдохнуть и посмотреть первую бейсбольную игру Мировой серии 1978 года. По дороге к входной двери он на автопилоте проверил почтовый ящик. Из глубины ящика на него набросилась полутораметровая гремучая змея – трещотка с хвоста была срезана, чтобы не выдать ее присутствия, – и вонзила зубы прямо ему в руку. Моранц крикнул соседям:

– Это «Синанон»! Они добрались до меня![702]

Гремучую змею в ящик действительно подбросили члены «Синанона», и эта история получила широкий общественный резонанс. Моранца успели вовремя доставить