Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

мире психоанализ не может их излечить и что они неизбежно будут возвращаться в нищие кварталы, где полно проблем и где их окружают другие потребители наркотиков, так что им приходится постоянно бороться с искушением, не находя достаточных причин отказаться от героина. Чтобы помочь им, ей нужно было что-то получше.

Что-то грызло Винсента Доула изнутри. На дворе стоял 1962 год, и Доул, успешный исследователь метаболизма, работал на непыльной должности в Рокфеллеровском институте медицинских исследований в Нью-Йорке. Однако по дороге из богатого пригорода в Хадсон-Ривер-Вэлли на работу он шел от станции «125-я улица» мимо офиса Найсвандер, и, хотя он и не знал о ее трудах, он не мог больше игнорировать масштаб опиоидной эпидемии, бушевавшей в стране. У него было чувство, что он «курсирует между двумя оазисами благополучия через бушующий океан эпидемии и страданий»[729]. Он рассказал о своей обеспокоенности коллеге (известному врачу и писателю Льюису Томасу), который как раз собирался в творческий отпуск и уступил Доулу свое место во влиятельном Нью-Йоркском комитете по борьбе с наркотиками.

Доул принялся усердно изучать проблему зависимости, и, когда наткнулся на книгу Найсвандер, он тут же нанял ее и переключился в своих исследованиях на опиоиды. Они начали с простого[730]: принимали зависимых людей у себя в отделении больницы и изучали воздействие различных наркотиков. В 1964 году они наткнулись на любопытную вещь. Большинство исследуемых быстро подсаживались на вещества и могли думать только о том, когда получат следующий укол героина, морфина или гидроморфона («Дилаудида»), однако когда они попробовали метадон, картина резко изменилась.

С метадоном Найсвандер познакомилась еще в Нарко. Он представлял собой один из многих синтетических опиоидов, был впервые произведен в Германии в 1930-х, и когда американские разведывательные службы в 1946 году получили этот препарат, они направили его в Нарко для испытаний, и там он стал самым распространенным лекарством от ломки. Метадон – очень медленнодействующий опиоид[731] – отчасти потому, что он расщепляется на множество медленнодействующих соединений, а отчасти потому, что при ежедневном приеме он имеет свойство накапливаться в организме. В результате действие метадона продолжается больше суток, и при регулярном, ежедневном введении одинаковой дозы он не вызывает ощущения эйфории.

Когда Доул и Найсвандер перевели двух пациентов с опиоидной зависимостью на метадон, те не только перестали зацикливаться на следующей дозе, но и практически вернулись к бодрому, нормальному состоянию[732]. Старшее поколение врачей Нарко неодобрительно относилось к поддерживающему лечению опиоидной зависимости, однако Доул и Найсвандер, работавшие в крупном и густонаселенном городе, сами не заметили, как ввязались в эксперимент с поддерживающей терапией по настоянию собственных пациентов. Как позднее вспоминала Найсвандер, «пожилой пациент стал рисовать в прямо-таки промышленных масштабах, и его картины были хороши, а молодой уговаривал нас позволить ему сдать экзамены для получения диплома о среднем образовании. Мы отправили обоих учиться за пределами больницы, хотя они продолжали жить у нас. Ни один из них, хотя у них были для этого все возможности, не вернулся к героину. Два бездельника превратились в двух работяг»[733]. Найсвандер и Доул сразу поняли, что это означает. Они наняли еще одну выпускницу Корнелльского университета, только что закончившую ординатуру Мэри Джейн Крик, и начали экспериментальную программу по лечению зависимости метадоном.

В 1965 году они отчитались о своих успехах в Журнале американской медицинской ассоциации. Эта публикация произвела фурор[734]. В ней говорилось, что 22 героиновых наркомана со множественными рецидивами в прошлом – многие из них шесть и более раз прежде проходили традиционную реабилитацию в Нарко и в других учреждениях и потерпели неудачу – успешно излечились благодаря регулярному приему метадона. Все они сообщали о полном прекращении «тяги к наркотикам», их жизнь вернулась в нормальное русло, они продолжили учиться, сохранили работу и воссоединились со своими семьями. Четверо из пациентов пробовали в ходе лечения экспериментировать с уличным героином, однако метадон блокировал ощущение эйфории: пациенты были «поражены отсутствием эффекта» и не только немедленно прекратили употреблять, но и вернулись в исследовательскую лабораторию и посоветовали другим пациентам не следовать их примеру.

Впервые за всю историю медицины появились эмпирические данные о простом препарате, который, казалось, сулил полное излечение от зависимости. Название статьи отражает амбиции самих авторов: они называют метадон не «поддерживающим препаратом», но средством «медицинского лечения» зависимости. Метадон стал сенсацией. Уолтер Кронкайт рассказал о Доуле на программе вечерних новостей CBS и объявил, что «новый экспериментальный метод лечения дает надежду на свободу»[735], журнал The New Yorker посвятил Найсвандер специальный материал в двух частях, в котором инновационное использование метадона приравнивалось к изобретению микроскопа. Количество испытуемых выросло с 22 до 128[736], и наши исследователи продолжили выпускать научные статьи.

Масштабы их деятельности быстро росли. Глава Нью-Йоркского больничного комитета дал Доулу карт-бланш на открытие программы и предоставил ему пустующий этаж Главной манхэттенской больницы[737], расположенной на границе Ист-Виллиджа, который в то время был эпицентром социальных и расовых проблем в Нью-Йорке. Вскоре, в 1969 году, в Бруклине открылась первая клиника для добровольного лечения метадоном, ознаменовав тем самым, что из смелого экспериментального средства метадон превратился в общепринятое лекарство. Некоторое время спустя президент Никсон заявил, что метадон – «лучшее из доступных решений»[738] проблемы зависимости.

Метадон был лишь одним фрагментом фармацевтической революции, охватившей мир. В 1950 году во Франции открыли хлорпромазин – первый синтетический нейролептик, подаривший выздоровление многим пациентам, которых прежде считали неизлечимыми и держали в психиатрических больницах. Вскоре хлорпромазин появился в США под торговым наименованием «Торазин», и в то же время набирали популярность литий, ЛСД и малый транквилизатор «Милтаун». Казалось, что психиатрам наконец удалось взломать биологический код психических болезней[739] и теперь все более широкий спектр душевных недугов можно будет лечить обычными таблетками. В сферу психиатрии вошел целый ряд новых психических проблем. Изменилась сама научная модель психической болезни[740]: новые препараты показали, что нейротрансмиссия является химическим процессом, а не электрическим, как считалось ранее, и это внушало уверенность в том, что с помощью этого знания получится открыть фундаментальные причины психических расстройств.

Тем не менее применение метадона вызвало серьезное сопротивление и критику. Представители медицинской профессии никак не могли отказаться от свойственного американцам преклонения перед воздержанием: один из ведущих специалистов по лечению зависимости сетовал в Журнале американской медицинской ассоциации, что «эти исследователи, очевидно, выдают зависимым людям наркотики, чтобы удовлетворить и увековечить их зависимость»[741]. Исследователь Харрис Исбелл, приехавший в клинику Доула