Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

уровень ухода» в случае Джози? Это удручающий вопрос, учитывая разрыв между реальностью, в которой она живет, и идеалом: эффективная психотерапия травмы, стабильные отношения с хорошим терапевтом и доступ к препаратам, которые доказанно снижают риск смерти от передозировки. Если повезет, ей позволят продолжать получать психиатрические препараты, которые она принимает сейчас: они помогают, но их явно недостаточно. Если повезет еще больше, ей позволят жить в обстановке, которая не слишком напоминает лагерь подготовки новобранцев. Вот и все.

Закончив ординатуру, я посвятил год изучению судебной психиатрии, и тогда я впервые столкнулся с пациентами вроде Джози. Один день в неделю я работал в Нью-Йоркской женской тюрьме строгого режима, и оказалось, что у каждой пациентки, направленной в наше психиатрическое отделение, в прошлом были обвинения в мелких преступлениях, связанных с наркотиками, а также психическая травма. Многие из них, чтобы скостить себе срок, отправлялись в жесткие реабилитационные буткемпы, где их обривали наголо и заставляли отжиматься в снегу под окрики персонала[759]. Эти истории не давали мне покоя. Мне казалось несправедливым, что если бы мне не так повезло родиться тем, кем я родился, моя история могла бы повернуться совсем иначе. Полицейские, которые приехали ко мне, решили отвезти меня – белого парня, живущего в приличном районе на Манхэттене, – не в участок, а в больницу. Если бы я был черным и жил в другом районе, то мог бы отправиться в тюрьму, как многие другие обитатели нашей масштабной пенитенциарной системы, а мог бы просто получить пулю и погибнуть.

Приблизительно 50 лет назад США находились на пороге нового терапевтического подхода к зависимости; казалось, что он позволит полностью отказаться от карательной политики в пользу сострадательного и доброго отношения. Но в решительный момент страна начала терять терпение, усомнилась в самой идее реабилитации и снова вернулась на путь запретительных мер, которые, как бы это ни противоречило здравому смыслу, проникли и в систему лечения зависимости.

17 июня 1971 года, посреди второй героиновой эпидемии, Никсон объявил «войну против наркотиков». В том году американцы назвали героиновую зависимость третьей по серьезности проблемой в стране[760] – хуже были только казавшаяся бесконечной война во Вьетнаме и стагнация экономики. (Для сравнения, в 2019 году, в разгар опиоидного кризиса, о котором трубили во всех газетах, наркотики и наркомания оказались только на 12-м месте в списке самых серьезных проблем[761].) Усиливало панику и то, что героин сопровождал военные действия во Вьетнаме: более трети американских солдат пробовали этот наркотик[762]. По центру Сайгона расхаживали уличные торговцы, которые рассовывали пузырьки с 95 %-ным героином в карманы гуляющих солдат[763], и даже к комиссии Конгресса в сопровождении вооруженного отряда несколько раз подходили дилеры[764]. В 1971 году два конгрессмена[765] провели несколько резонансных пресс-конференций, на которых озвучили, что от 10 до 15 % всех американских военных во Вьетнаме имеют героиновую зависимость. В унисон с этими тревожными настроениями в телепередаче, посвященной объявлению войны против наркотиков, Никсон предсказал, что наркотики уничтожат Америку, и заявил (бездоказательно), что потребители героина ежегодно совершают имущественные преступления на общую сумму 2 миллиарда долларов[766].

Оглядываясь назад, мы видим, что война Никсона – и это самое удивительное – имела очень терапевтическую окраску: впервые в истории войн против наркотиков бо́льшая часть финансирования была направлена не на карательные практики, а на лечение[767]. Никсон также представил стране нового лидера борьбы с наркотиками – еще одного «выпускника» Нарко, довольно молодого психиатра по имени Джером Джаффе[768]. Впоследствии администрация президента взяла на контроль всю федеральную программу лечения наркозависимости и выделяла на эту деятельность огромные средства. Кто-то из советников Никсона назвал этот период «эпохой Камелота в наркополитике», а один ученый окрестил Никсона «первым терапевтическим президентом»[769].

Тем не менее на федеральном уровне власти оставалось еще много противников терапевтических подходов к зависимости, в особенности лечения метадоном. Еще со времен Гарри Анслингера ФБН всячески противилось поддерживающему лечению и задействовало свои рычаги, чтобы помешать этому на международной арене: в начале 1940-х мексиканское правительство попыталось легализовать поддерживающее лечение, но Анслингер ввел полное эмбарго на морфин, так что программа не просуществовала и шести месяцев[770]. Федеральные прокуроры тоже долгое время препятствовали попыткам проводить поддерживающее лечение, хотя для такого запрета не существовало законодательной базы[771]. Так что, когда в ФБН услышали об экспериментах Доула и Найсвандер с метадоном, они были недовольны.

Вскоре после начала исследований ФБН отправило к Доулу агента с угрозами. Доул нашел этого агента, который стучал кулаком по столу и выкрикивал «Вы нарушаете закон!», чересчур заносчивым и немного комичным. Доул отлично знал, что никаких законов они не нарушают. Он был достаточно искушен и опытен в руководстве научными проектами и успел заручиться поддержкой губернатора Нельсона Рокфеллера. В процессе переговоров их юристы, к собственному удивлению, обнаружили, что закона, однозначно запрещающего поддерживающее лечение, никогда не существовало. Так что Доул был спокоен. Как он вспоминал позднее, он невозмутимо посмотрел на разъяренного агента и спокойно предложил: «Подайте на меня в суд, и там посмотрим, что к чему»[772]. Агент сразу же изменился в лице: Доул раскрыл его блеф.

В последующие годы метадон, казалось, завоевал себе прочную позицию в медицинской сфере. И хотя ФБН не сдавалось и даже пустило слух, что Доул и Найсвандер якобы сфабриковали результаты исследований, на программы лечения метадоном пролился золотой дождь. Но деньги, как водится, оказались не только спасением, но и проклятием. Программы открывались так быстро и в таком количестве, что не хватало квалифицированных кадров. В Нью-Йорке даже самые убежденные сторонники такого лечения призывали департамент здравоохранения придержать коней[773]. Проблема заключалась отчасти в недобросовестных врачах, которые нелегально зарабатывали на пациентах, но чаще метадоновые клиники попросту служили «заправочными станциями» и только выдавали препараты, не предоставляя никаких дополнительных реабилитационных услуг, которые Доул и Найсвандер включали в свою исходную программу: ни профессионального обучения, ни других мер социальной поддержки. Один корреспондент The New York Times дважды ходил в клинику, где купил 280 миллиграммов метадона всего за 30 долларов[774] (обычная начальная доза составляла 20–30 миллиграммов). При этом он не только не имел никаких симптомов зависимости – у него даже не спросили документы. Возросло немедицинское употребление метадона, было зафиксировано несколько летальных случаев передозировки. Доул и Найсвандер, вложившие всю душу в создание целостной, сострадательной реабилитационной программы, обескураженно наблюдали за развитием событий. Доул сетовал на «глупцов, полагающих, что можно решить сложную социальную