Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

из Нарко, просто не поверил, что бывшие наркоманы могут быть такими, и заявил: «Это вовсе не наркоманы»[742],[743]. Лидеры чернокожих общин тоже были против метадона, называя его «решением, которое предлагают нам белые обеспеченные американцы»[744], потерпевшие неудачу в решении истинных причин преступности, а именно концентрации нищеты и сознательной маргинализации «внутренних городов» и их жителей. Они считали, что это станет новой формой социального контроля: «Некоторые наши чиновники готовы подсадить на дешевый синтетический наркотик все население гетто, если это остановит преступность»[745]. Однако самые сильные возражения поступали от лидеров терапевтических сообществ, которые верили, что лечение зависимости требует кардинальной перестройки характера. Один из них заявил: «Метадон коварен. Он неэтичен. Он лечит симптомы, но не саму болезнь»[746].

С другой стороны, сами Доул и Найсвандер никогда не считали метадон чудодейственным лекарством, скорее они хотели использовать его как один из элементов более глубокой и комплексной реабилитации, восстановления гармонии между химией мозга, психикой и социальной ситуацией: «Наша цель заключается в реабилитации наркозависимых. Мы находимся в поиске наилучшего способа спасти потребителей героина от тюрьмы, забрать их с улиц и вернуть в семьи, в школы, на работы»[747]. Помимо медикаментозного лечения, их программа предлагала пациентам дополнительные социальные услуги: за годы работы психотерапевтом Найсвандер поняла, что хотя самой по себе психосоциальной поддержки бывает недостаточно, чтобы решить все проблемы, тем не менее она необходима. Впрочем, временами, особенно когда их метод лечения и его легитимность подвергались особенно яростным нападкам, Доул и Найсвандер скатывались к оборонительной позиции и к упрощенным биологическим объяснениям природы зависимости. В резонансной статье 1967 года под заголовком «Героиновая зависимость – метаболическое заболевание» (Heroin Addiction – a Metabolic Disease) они утверждают, что корни зависимости лежат не в «аддиктивной личности», как предполагали целые поколения врачей Нарко, а в «неврологической предрасположенности»[748]. И в научных журналах, и в вечерних новостях Доул и Найсвандер твердили одно: метадон полностью устраняет «тягу к наркотикам» у пациентов и возвращает их к «нормальному состоянию», осуществляя ни много ни мало «блокировку» против дальнейшего употребления наркотиков[749]. Это лишь подлило масла в огонь: позднее сам Доул признавал[750], что их заявления были чересчур категоричны и порождены не столько научной точностью, сколько желанием что-то возразить критикам. Не было никаких принципиальных противоречий между различными подходами – медикаментозной терапией, другими видами лечения и взаимопомощью, – так как они не взаимоисключающие. И тем не менее мало кто был полностью открыт к плюрализму в вопросе лечения зависимости[751].

Терапевтический подход к зависимости порождал огромный энтузиазм, однако вся эта энергия распылялась на множество различных пониманий и стратегий решения проблемы – от терапевтических сообществ до зарождающихся реабилитационных центров, от ранних метадоновых клиник до тех немногих врачей, которые действительно лечили зависимость. Все эти люди никак не могли найти общий язык и решить, что же такое зависимость: физическое заболевание, расстройство характера, духовный недуг или нечто совершенно иное? Общему делу мешали внутренние противоречия. Тем временем наступили 1960-е, и представителей среднего класса беспокоила наркокультура, которая, казалось, вышла из-под контроля. Их собственные дети, появившиеся на свет во время послевоенного всплеска рождаемости, уже становились подростками и начинали экспериментировать с наркотиками. В 1967 году 50 тысяч человек собрались в Сан-Франциско на фестивале Human Be-In: они размахивали флагами с изображением листа каннабиса и закидывались «кислотой». Это мероприятие познакомило пригороды со словом «психоделики». Начиналась эра Водолея, и представители среднего класса боялись, что героин примет эстафету: в Time вышла статья под заголовком «Героин – гроза молодежи» (Heroin Hits the Young), Life предостерегал родителей от «болезни гетто»[752] – героиновой зависимости, которая расползалась по мелким городкам, а газета Newsday получила Пулитцеровскую премию за расследование «героинового следа», который вел в пригороды на Лонг-Айленде.

В 1968 году Ричард Никсон выиграл президентские выборы, построив свою политическую кампанию на доктрине «закона и порядка» и обещаниях «покончить с преступностью», которые неприкрыто апеллировали к давно тлеющим расистским настроениям. Никсон ловко связал[753] волну городской наркомании с расовыми опасениями той части населения, которая сопротивлялась и даже активно выступала против предоставления цветному населению гражданских прав. Выражаясь словами его советников, «вся проблема была в черных»[754], и, чтобы получить их голоса, «необходимо преследовать расистов». Со стороны казалось, что Никсон собирается вернуться к полному запрету наркотиков: он был пуританин, он ненавидел гедонистические мероприятия вроде фестиваля Вудсток, он ужесточил борьбу с наркотиками в Мексике (в итоге вытеснив с рынка мелких производителей и создав условия для возникновения картелей), а позднее он заявил, что «война против наркотиков – наша вторая гражданская война»[755][756]. Тем не менее громкие заявления Никсона резко расходились с делом, тем более что параллельно он призывал к разработке программ массового просвещения, научных исследований и лечения зависимости[757]. Вторая волна героиновой эпидемии была на подходе, и оставалось неясным, какие настроения возобладают и сможет ли кто-то справиться с этой бедой.

Десять. Нулевая толерантность

В дверь уверенно входит Джози – элегантная пуэрториканка с высоким хвостом, аккуратным макияжем и длинными ногтями, которые слегка царапают мое запястье, когда она пожимает мне руку. Затем мы начинаем говорить о ее прошлом. Несколько изнасилований в приемных семьях. Опиоиды, которые, как она выяснила, отлично справляются с навязчивыми мыслями, а также с неоправданными чувствами вины и стыда, свойственными многим из тех, кто пережил трудное детство. Дилер, который превратил ее в наркокурьера, когда у нее кончились деньги. Она обрывает себя на полуслове, замалчивает важные детали, меняет тему, хотя знает, что для ее же пользы нужно рассказать мне все без утайки.

Я встречаюсь с Джози в рамках моей работы в судебной психиатрии. Моя задача состоит в том, чтобы провести оценку и выдать заключение о «надлежащем уровне ухода» в ее случае. Она уже не раз сталкивалась с лечением в рамках уголовно-правовой системы, в том числе прошла несколько жестких буткемпов, построенных на идее конфронтации в целях терапии, но все они лишь усугубляли ее травму, и если у нее случалась паническая атака или личностный конфликт, ее просто называли «истеричкой» и выписывали. Нынешняя программа лечения включает в себя кое-какие мягкие психиатрические препараты, но никаких лекарств от самой зависимости: ни метадона, ни бупренорфина. По состоянию на 2014 год только один из 20 пациентов, направленных на терапию правоохранительной системой, получает для лечения опиоидной зависимости эти препараты, которые потенциально спасают жизни[758].

Так каков же «надлежащий