Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

и наркотиками часто оборачиваются неудачей из-за стигматизации[718], ограниченной подготовки специалистов и отсутствия поддержки на организационном уровне, что, в свою очередь, лишь усиливает стигматизацию и изоляцию проблемы зависимости от всех остальных проблем.

В таких обстоятельствах «миннесотская модель» отчаянно работала над тем, чтобы удовлетворить нужды всех своих пациентов. Как и Анонимные Алкоголики, эта модель строилась на идее о том, что зависимый человек признает свое бессилие и добровольно обращается за лечением, однако с наступлением 1960-х спектр пациентов на программах стал гораздо более разнообразным: в них стало меньше взрослых и пожилых работающих мужчин, страдающих пьянством, и появилось больше молодых пациентов с серьезной наркотической зависимостью, которую оказалось сложнее лечить. В этих условиях многие реабилитационные центры стали принимать на вооружение некоторые методы «Синанона». В 1967 году несколько сотрудников «Хазельдена» посетили больницу, в которой целенаправленно использовали конфронтационные техники «Синанона», и вскоре после этого подобные техники стали применяться и в «Хазельдене»: к примеру, пациента во время групповой терапии могли посадить на «горячий стул»[719], и другие пациенты должны были критиковать его поведение и убеждения с помощью списка из 20 с лишним «недостатков характера», таких как «обидчивость», «гордость» и так далее.

В наши дни жесткая конфронтация широко применяется не только в реабилитационных центрах, но также (и даже чаще) во многих тюремных реабилитационных программах, буткемпах и программах для трудных подростков. С другой стороны, терапевтические сообщества могут быть очень разными, и не все они применяют конфронтацию в своей работе. Многие устоявшиеся терапевтические сообщества отреклись от использования экстремальных и унизительных практик, а национальные и международные ассоциации терапевтических сообществ официально осудили «агрессивные» техники[720], хотя традиция жесткой конфронтации по-прежнему существует. Социолог Кервин Кэй не так давно изучал Нью-Йоркское терапевтическое сообщество, которое считалось довольно «мягким» и сострадательным, но, проведя в этом сообществе восемь месяцев, он стал свидетелем ужасных вещей: штатные сотрудники регулярно отчитывали пациентов, унижали их в присутствии группы и называли их обидными словами, например «нарколыгами». В одном особенно вопиющем случае[721] после дисциплинарного нарушения персонал обыскал комнаты всех пациентов, переворачивая вверх дном постели и разбрасывая личные вещи, а потом заставил их самостоятельно все убрать в соответствии со строгими, почти военными стандартами заведения, при том что время было далеко за полночь.

За несколько десятилетий исследований не было найдено практически никаких доказательств, что подобные конфронтационные методы приводят к хорошим результатам в лечении зависимости от психоактивных веществ, скорее, они даже контрпродуктивны, поскольку вызывают еще большее сопротивление[722]. Также нет никаких свидетельств, что пребывание в терапевтических сообществах в течение нескольких месяцев или даже года имеет какое-то преимущество перед менее интенсивными программами лечения. В обзоре, опубликованном международной некоммерческой организацией «Кокран» в 2006 году (эти обзоры считаются самой авторитетной независимой оценкой медицинских исследований), говорится об отсутствии существенных доказательств, что терапевтические сообщества чем-то лучше любых других программ лечения по разным показателям, включая уровень воздержания. Терапевтические сообщества стоят недорого и привлекательны с политической точки зрения, но если верить современным исследованиям, более короткие и зачастую менее экстремальные способы лечения, например 28-дневные ретриты или амбулаторные программы, дают аналогичные результаты[723].

Тем не менее огромное число людей приписывают значительные перемены в своей жизни именно таким условиям, утверждая, что интенсивное лечение каким-то образом помогает разорвать глубокую личностную идентификацию с зависимостью как образом жизни. Суть метода не в агрессивной конфронтации, а в возможности изменить представления о себе[724], заявляют они. Именно в этом чаще всего и заключается очевидная цель лечения зависимости: не просто устранить патологию, но изменить личность человека. Это задача гораздо более сложная и масштабная.

В последующие дни я ходил на групповую терапию, заполнял опросники о моих навыках, клеил коллажи на рекреационной терапии и постоянно обсуждал свою стратегию с любым, кто готов был меня выслушать, – и все это время я разрывался между отрицанием и принятием. Настроение штормило, и, оставшись один, я рыдал в своей постели от парализующего страха, который я старательно подавлял с самого начала моего маниакального эпизода. Я постепенно начал осознавать, что угодил в серьезные неприятности. Я решил больше не преуменьшать масштабы употребления алкоголя и наркотиков, как я делал поначалу в надежде, что меня выпишут и позволят проходить лечение амбулаторно. Но обычно вскоре после таких моментов просветления у меня случался откат, и я убеждал себя, что врачи просто идиоты, а мне нужно держаться своей версии и выбираться отсюда поскорее. Я не знал, какой из вариантов ближе к истине.

Кое-что в подходе этого реабилитационного центра казалось мне неправильным и даже откровенно вредным, и это подкрепляло мое сопротивление. Целое сообщество профессиональных врачей находилось здесь под постоянным наблюдением, в постоянном страхе. Там был один чересчур любвеобильный хирург, который попал в реабилитацию не из-за алкоголя и наркотиков, а из-за того, что никак не мог перестать флиртовать с пациентками; его перевели на долгосрочную программу лечения в Миссисипи, где ему, как нам сказали, помогут преодолеть укоренившиеся личные проблемы, мешающие его выздоровлению. У нас была регулярная групповая практика под названием «Резонные опасения», где мы обсуждали поведение людей, высказывающих сомнения по поводу методов лечения или целей АА. Один пожилой, деликатный, но наделенный тихой непокорностью терапевт упорствовал в своем стремлении указывать на элементы программы АА, которые казались ему нелогичными, и ему дали почитать брошюру под названием «Король-дитя», где утверждалось, что его сопротивление является признаком незрелости. Мне это показалось диким. Подобные интервенции были очень амбициозны: их цель заключалась в изменении личности и характера. В психиатрии было не принято замахиваться на фундаментальную реконструкцию характера в течение нескольких недель или даже месяцев.

В первые дни реабилитации меня навестила мать. С самого начала моего маниакального эпизода она поддерживала меня в мысли, что все, через что я прохожу, – государственная программа наблюдения, многомесячная специализированная реабилитация для врачей – это излишне. Ее очень пугала мысль, что я алкоголик, и она отказывалась принимать этот факт. К тому же она ненавидела АА – в конце концов, она сама всю жизнь находилась в отрицании своих проблем с алкоголем. Но тут она меня удивила. В нашей мрачной столовой, в окружении других подавленных семей, навещавших остальных пациентов, она с какой-то обреченностью посмотрела на меня и сказала, что время борьбы прошло. Что я должен смириться и признать происходящее. Услышав это, я ощутил, как меня охватывает облегчение, и подумал, что она, вероятно, права.

Спустя неделю после прибытия я встретился с консультантами – мне порекомендовали остаться в клинике и пройти полный курс стационарного лечения.