Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Они настаивали, что я должен не просто пройти все формальные этапы, а по-настоящему включиться в процесс. Но что самое важное – это должно являться мое собственное решение. Никто не собирался удерживать меня там против моей воли, и я мог уйти, когда захочу. Конечно, тогда мне пришлось бы потратить много времени и преодолеть множество препятствий, чтобы вернуться к медицинской практике. Но я мог уйти.

Это был вроде как простой выбор. Но почему мне было так сложно? Я спрашивал других пациентов-врачей об их мнении. Одни считали, что предлагать мне остаться просто смешно, другие говорили, что я должен «сложить оружие». Сам я ходил кругами.

Именно внутренний конфликт, болезненная привязанность к тому, кем я, как мне казалось, был и чего я хотел, помогла мне смириться и принять предложенную помощь, пусть даже она не была идеальной. Я наблюдал за собственными метаниями, и эти метания казались мне нездоровыми. Я видел, что пытаюсь подтасовывать факты – даже после всего, что со мной случилось, – и это меня напугало. Я понял, что хотя у этой программы и есть свои недостатки, но силы, которые собрались вокруг меня, имеют благие намерения, они пытаются помочь и донести до меня, что у меня серьезные неприятности и что моя приверженность собственной силе воли и самоидентификации представляет, быть может, самую большую угрозу моей безопасности.

На следующее утро во время переклички, вместо того чтобы представиться «Карл, прохожу обследование», как я упорно продолжал делать всю предшествующую неделю, я наконец сказал: «Карл, алкоголик». Мое лицо залило краской, и я чувствовал, будто утратил часть себя. Но другая часть меня испытала облегчение.

Я до сих пор не знаю точно, как относиться к той программе реабилитации. Был ли доктор Саммерс слишком суров ко мне или мне как раз требовалась такая встряска? Мог бы я обойтись амбулаторным лечением? Нужна ли вся эта трансформация характера и личности? Я убежден, что какое-то принуждение мне было необходимо[725], потому что я оказался перед трудным выбором. Большинство людей, проходящих лечение зависимости, нуждаются в какой-то форме принуждения, хотя бы неформального, от лица семьи и друзей. И я оказался в том месте потому, что мне это было нужно, по крайней мере, если я хотел вернуться к медицинской практике в обозримом будущем. В этом смысле я рад тому, что меня принудили: если бы не программа наблюдения, я мог бы выпасть из программы лечения и сорваться, мог бы навредить другим людям или умереть. И все же мне нравится думать, что глубиной и качеством своей реабилитации я обязан не конфронтации, а единению. Вопреки заявлению Саммерса, на самом деле меня не нужно было ломать, и самый важный и трансформирующий опыт был связан не с формальным лечением, а с самой обстановкой, где могла возникнуть взаимопомощь и сделать свое целительное дело.

Вскоре после того как я решил остаться, я узнал, что каждый пациент должен выступить перед всей группой с 30-минутным рассказом о своей «истории зависимости» и получить обратную связь о своих «недостатках характера». Это понятие привело меня в ужас: я представил себе, как коллеги-врачи осыпают меня критикой. Но когда я поделился своей историей, я испытал чувство свободы. Консультант оставил нас одних, и я впервые за все время смог честно и без прикрас рассказать о том, насколько все было ужасно: расставания, ночные загулы, ложь, стыд, безысходность, а самое главное – безуспешные попытки взять себя в руки. Раздавались смешки, кто-то кивал, кто-то улыбался, и в целом меня встретили с доброжелательным вниманием. Потом мне написали письма о моих «недостатках»; я ожидал, что меня разорвут на клочки, но большинство посланий оказались добрыми и ободряющими. Это и было самым лучшим во всей программе реабилитации: меня окружали люди, которые меня понимали.

В 1943 году, в самом разгаре Второй мировой войны, Конгресс наконец разрешил женщинам-врачам занимать должности в Вооруженных силах, и год спустя Мари Найсвандер, талантливая и дерзкая выпускница Медицинского колледжа Корнельского университета, ухватилась за шанс исполнить свою мечту стать хирургом-ортопедом. Однако, хотя женщин-врачей и допустили в армию, хирургами им становиться никто не разрешал, поэтому вместо этого Найсвандер откомандировали в Нарко – в учреждение, которое она ненавидела всей душой. Другими словами, ничто не предвещало, что несколько лет спустя она сделает самый большой вклад в лечение зависимости за всю его историю.

Прибыв на место, она обнаружила, что персонал обращается с пациентами как с заключенными, а темнокожих осыпает расистскими оскорблениями. Найсвандер пришла в ужас и преисполнилась решимости хоть что-то изменить к лучшему. Она всегда считала медицину способом решения в том числе и социальных проблем. Будучи подростком, она год провела в туберкулезном санатории, где страдания обедневших пациентов заставили ее прочесть труды Маркса и Энгельса и даже вступить на время в Молодежную коммунистическую лигу. Разочаровавшись в политической революции, она обратилась к медицине. И вот она оказалась в Нарко – в юдоли безысходности, в учреждении, созданном для контроля, сдерживания и изоляции. Не о таком она мечтала. И Найсвандер решила отыскать другой путь.

Когда обязательный год службы в Нарко подошел к концу, Найсвандер поспешила вернуться в Нью-Йорк и с головой погрузилась в психиатрию. Вопреки повальному буржуазному увлечению психоанализом, Найсвандер открыла две клинические практики: одну для интенсивной психотерапии зависимости и вторую специально для джазовых музыкантов, пристрастившихся к героину. Пациенты просто обожали Найсвандер – остроумную, образованную и схватывавшую все на лету. Они осаждали ее офис на Восточной 103-й улице, где случайные прохожие поражались тому, что она добровольно обосновалась так далеко от центра в самый разгар послевоенного героинового кризиса.

В 1956 году, когда Найсвандер выпустила свою первую книгу «Наркозависимый как пациент» («The Drug Addict as a Patient»), она тут же стала ведущим идеологом сострадательного лечения, учитывающего все нюансы проблемы зависимости[726]. И даже сегодня текст Найсвандер вдохновляет. Ее ярый оптимизм и уважение к человеческому достоинству пациентов[727] – равно как и признание того, что существует множество психологических и социальных факторов, влияющих на употребление наркотиков, – сквозят в каждой строке. Отбросив принятые в психоанализе стереотипы, представляющие всех наркозависимых «мазохистами» или искателями «грубой замены мастурбации», Найсвандер красноречиво рассказывает о глубине и разнообразии причин, заставляющих ее пациентов употреблять наркотики, и описывает, как употребление наркотиков может выполнять совершенно понятные функции: «поддерживать жизнь и радость, которую они способны почувствовать», «получать мистический опыт» и даже «переживать ясность чувств и целостность восприятия»[728].

И тем не менее Найсвандер удручали результаты ее пациентов. Казалось, что даже лучший в