Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

1970-х была на удивление взвешенной и продуманной, о чем свидетельствует тот факт, что в 1972 году Национальная комиссия по употреблению марихуаны и наркотиков[796] выпустила подробный отчет, в котором не рекомендовалось вводить «тотальный запрет» и содержались призывы к декриминализации хранения и личного употребления каннабиса. Никсон, как и следовало ожидать, этот отчет проигнорировал[797], однако при президентах Форде и Картере коалиционные правительства вдумчиво изучали возможности декриминализации каннабиса. В 1975 году администрация Форда выпустила важный официальный документ[798], призывавший соотносить карательные меры со степенью вреда, причиняемого конкретным веществом, и рекомендовавший снизить приоритет борьбы с каннабисом и вместо этого направить больше усилий на контроль за оборотом амфетаминов, барбитуратов и героина, поскольку эти вещества представляют бо́льшую угрозу. Тем временем новый Национальный институт по борьбе со злоупотреблением алкоголем и алкоголизмом и Национальный институт проблем злоупотребления наркотиками продолжали развивать терапевтический подход к зависимости.

Впрочем, если посмотреть в несколько ином ракурсе, атака на метадон была симптомом нового подъема прогибиционистских настроений, которые превратили прогрессивные реформы в инструменты подавления и контроля в последующие годы. Так, Закон о контролируемых веществах от 1970 года изначально представлял собой довольно либеральный пакет реформ, отменяющий минимальные обязательные меры пресечения и поддерживающий лечение и исследование зависимости. Он способствовал введению новых и довольно эффективных ограничений для производителей седативных и стимулирующих препаратов, чтобы уменьшить ущерб, наносимый этими легальными веществами, не вводя при этом тотальный запрет. Однако предоставив Министерству юстиции дополнительные полномочия по установлению системы рангов и правил, регулирующих оборот психоактивных веществ, этот закон усилил влияние федеральных властей на рынок наркотических препаратов и тем самым создал условия для введения все более запретительных и карательных мер[799], которые лишь расширили пропасть между медицинским и немедицинским употреблением. Вскоре после этого Никсон учредил совершенно новый федеральный орган по борьбе с наркотиками и разработал ряд эффективных правоприменительных практик[800]: обыски без предупреждения, прослушка, превентивные задержания и так далее. Он велел ЦРУ присоединиться к борьбе против наркотрафика и объявил «тотальную войну», пообещав, что наркоторговцев будут преследовать, «куда бы они ни спрятались»[801].

Когда случился Уотергейтский скандал и президентство Никсона оказалось под угрозой, разрыв между его воинственной риторикой и разумной, взвешенной наркополитикой стал бросаться в глаза, и он перешел к жестким запретительным мерам. Финансирование подразделений по борьбе с наркотиками возросло с 34 миллионов долларов в 1969-м до 217 миллионов долларов в 1974 году[802], а финансирование программ лечения, напротив, сократилось. В 1973 году Никсон учредил Управление по борьбе с наркотиками (УБН)[803], в котором объединились функции ряда федеральных агентств, участвовавших в войне против наркотиков, включая 50 бывших оперативников ЦРУ. Так родилось новое суперагентство, мощное подразделение внутренней разведки, которое Никсон, по слухам, планировал использовать против собственных врагов. В том же 1973 году Нельсон Рокфеллер[804], губернатор Нью-Йорка, поразил нью-йоркское законодательное собрание, призвав к введению драконовских мер против наркотиков, включая пожизненное заключение для уличных торговцев. А еще чуть позже в тот же год Никсон в своей известной речи настаивал на «более жестких наказаниях и более мощном оружии»[805] в этой войне, требуя возвращения суровых минимальных мер пресечения, вплоть до пожизненного заключения без права досрочного освобождения.

В целом в политике правоохранительных органов наблюдался поворот к карательному подходу, и сострадательные идеалы 1960-х уступали место криминализации бедности. В одном комментарии, опубликованном в The New York Times в 1973 году, влиятельный консервативный политолог Джеймс Уилсон предложил «полностью отказаться от теории реабилитации в пользу исправительных мер»[806]. Со временем и другие реформаторские нововведения 1960-х и начала 1970-х были преобразованы согласно веяниям времени[807]: так, средства, выделяемые на модернизацию полиции, вкладывались в оборудование для слежки и контроля над бедными городскими кварталами.

Когда прогибиционизм и страх перед наркотиками возобладали в начале XX века, это означало конец терапевтического отношения к зависимости. Однако на этот раз кое-что было иначе. В системе лечения зависимости назревала собственная идеология нулевой толерантности.

Гарольд Хьюз[808] был гигантом – как в прямом смысле, так и в переносном. Этот сенатор ростом 190 см и весом более 110 килограммов, известный своим раскатистым басом и энергичным, проповедническим стилем речи, помог Марти Мэнн протолкнуть ее инициативы в национальное законодательство на рубеже 1970-х. Он был настоящим героем движения за права алкоголиков. Он открыто объявил себя выздоравливающим алкоголиком и стал не только главным автором одноименного национального законодательного акта об алкоголизме – закона Хьюза, – но и выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Когда Никсон пытался заблокировать федеральное финансирование программ лечения алкоголизма, пользуясь правом вето и удерживая средства, Хьюз выступил против него в Конгрессе[809], и в мае 1974 года, спустя несколько дней после начала слушаний об импичменте, Никсон подписал новый закон Хьюза, открыв шлюзы для денежных потоков.

Поэтому, когда несколько тысяч профессионалов собрались в Сан-Франциско на конференцию по лечению зависимости год спустя, они ожидали, что сенатор Хьюз в своей речи выскажется в поддержку их зарождающегося движения. Вместо этого Хьюз, поднявшись на сцену, сделал им серьезное предупреждение. Он сказал, что сфера лечения зависимости начинает напоминать «промышленный комплекс», «новую гражданскую армию», быстро приобретающую официальный статус. Он выразил опасение, что деньги и власть испортят это начинание. Он призвал слушателей спросить себя: действительно ли они стремятся помочь людям в беде, или же лечение зависимости стало «способом потешить свое эго, занимаясь подавлением людей под видом помощи»[810].

Сфера лечения зависимости и в самом деле переживала бурный рост. Численность программ лечения алкоголизма увеличилась в пять раз с 1973 по 1977 год[811], и нечто подобное происходило с программами лечения наркозависимости. Помимо щедрого федерального финансирования, лечение все чаще покрывали частные страховки, и эта тенденция усиливалась из-за появления новых частных программ лечения. С 1942 года в США заметно возросло количество пациентов, получающих лечение от алкоголизма: на заре движения, основанного Марти Мэнн, их было чуть меньше 100 000, а в 1976 году – более миллиона человек[812].

Однако взрывообразный рост повлек за собой появление вредной идеи, согласно которой все расстройства употребления психоактивных веществ представляли собой одно и то же, и сторонники этой идеи были невосприимчивы к альтернативным точкам зрения. Как и в случае с метадоновым лечением, слишком бурное развитие отрицательно сказывалось на качестве программ. Из-за острой нехватки кадров[813] на программы нанимали недавно завершивших лечение пациентов, для которых проводили короткие обучающие курсы, после чего назначали на должность «консультантов». При