Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

class="p1">В условиях очередного расцвета прогибиционистских настроений в правящих верхах война против наркотиков обеспечила политическое прикрытие для расширения полномочий правоохранительных органов[843]. В июне 1982 года Рейган снова объявил наркотикам войну, «сняв флаг капитуляции»[844] – который, как подразумевалось, развевался над администрацией президента Картера – и «подняв боевой флаг». Эта новая война послужила поводом для наступления федеральных властей на уличную преступность, а следовательно, и увеличения финансирования федеральных агентств[845]. В свою очередь, это привело к принятию новых законов о конфискации имущества[846], которые позволяли правоохранительным органам изымать частную собственность без всяких доказательств совершенного преступления. Когда в середине 1980-х разразилась эпидемия крэка, были наняты специальные сотрудники, отвечавшие за информационную кампанию об опасности этого наркотика, а УБН было поручено обеспечивать медийное освещение самых душещипательных историй, что было несложно, учитывая, что даже ученые быстро подхватили редукционистский взгляд, согласно которому крэк являлся «самым аддиктивным из известных человечеству наркотиков» и вызывал «практически мгновенное привыкание»[847].

В одной известной речи 1986 года Рональд Рейган подлил еще масла в огонь этой войны, призвав к «общенациональному крестовому походу против наркотиков – упорной, неустанной борьбе за то, чтобы очистить Америку от этой скверны, настроить все слои общества против злоупотребления наркотиками»[848]. В том же году Рейганы снова подняли ставки, выступив с кампанией «Просто скажи „нет“», а кроме того, президент подписал закон против злоупотребления наркотиками – двухпартийную законодательную инициативу, вводившую обязательные минимальные сроки за наркопреступления. Этот закон устанавливал неравенство наказаний за крэк[849], который употребляли бедные чернокожие, и порошковый кокаин, который был в ходу у обеспеченных белых: порог применения обязательного минимального срока для порошкового кокаина был в сто раз выше, чем для крэка.

В 1980-х война против наркотиков была, в сущности, вообще никак не связана с зависимостью. Это была война против людей, употребляющих наркотики, и против чернокожих в целом, а зависимость служила лишь предлогом. Предводители этой войны использовали идею зависимости как оружие – традиция с долгой и славной историей в Америке. В частности, эта идея была важным элементом развивающейся системы массового заключения, принесшей Америке печальную славу самой богатой тюрьмами страны в мире[850]: население США составляет 5 % от населения планеты, зато в нашей пенитенциарной системе содержится 20 % всех заключенных. Аресты за наркотики стали одной из главных причин, по которым люди – в особенности цветные – попадают в уголовно-правовую систему. В наши дни чернокожих в два с лишним раза чаще, чем белых, арестовывают за наркопреступления[851], хотя статистика употребления наркотиков среди белых и черных американцев примерно одинаковая.

Влияние культурного восприятия употребления наркотиков невозможно переоценить: оно способствовало распространению страха перед зависимостью как опасной заразой, с которой необходимо бороться любыми средствами. Антинаркотические настроения подстегивались раздувающими панику СМИ, специальной информационной кампанией DARE[852], проводившейся в школах, а также антирекламой наркотиков в журналах и на телевидении. Работодатели тоже переключились на стандарт «нулевой толерантности». В августе 1986 года в знак поддержки этой тенденции Рональд Рейган, Джордж Буш и еще 78 высокопоставленных чиновников из Белого дома выстроились в очередь, чтобы сдать анализ мочи на наркотики[853], тем самым «подав пример» всей стране. В последующие месяцы политики во время дебатов призывали своих оппонентов пройти проверку на наркотики.

В своем первом официальном обращении из Овального кабинета Джордж Буш изложил план, который позволит наконец-то «победить наркотики», – при этом он торжественно продемонстрировал пакетик с крэком, который, как он сообщил, можно купить прямо перед Белым домом. Буш и его советники хотели тем самым показать, что наркотик распространен повсеместно, хотя на самом деле никакие дилеры перед Белым домом, конечно же, не стояли. УБН пришлось заманить Кита Джексона, чернокожего подростка и мелкого уличного торговца, к Белому дому и заставить припарковаться поблизости, чтобы произвести показательный арест. (В ходе этой операции Джексон спросил у агента под прикрытием: «А где этот Белый дом ваще?»[854] – и это многое говорит нам о расовой сегрегации в городской среде.) Политикам и правоохранительным органам пришлось немало потрудиться для нагнетания паники по поводу наркотиков, но в конце концов им это удалось. В 1985 году менее 1 % американцев считали наркотики самой серьезной проблемой в стране, но в сентябре 1989 года, вскоре после обращения Буша, доля думающих так составила 54 %[855].

Проведя в реабилитационном центре несколько недель, наша небольшая компания врачей и других медицинских работников почувствовала себя единым сообществом. Нас сблизили долгие часы групповой терапии, ночные проверки и драгоценные полчаса вечернего перекуса перед телевизором в общей гостиной, прежде чем разойтись по кроватям. Другие члены группы были счастливы, что попали сюда, и это помогло мне увидеть в программе положительные стороны. У нее имелись серьезные недостатки: конфронтации, одинаковый подход ко всем пациентам и фокус исключительно на 12 шагах, отсутствие медикаментозной поддержки для людей с опиоидной зависимостью. Но было и хорошее.

Нам, медицинским работникам, на самом деле повезло. У большинства из нас была работа, где нас ждали, – в отличие от многих других пациентов. Среди остальных обитателей реабилитационного центра царило более подавленное настроение, некоторых пациентов досрочно выписывали, если у них заканчивалась страховка, хотя они жаловались на симптомы абстиненции и сильную тягу к наркотику. Общая картина стала еще мрачнее, когда мы перешли ко второй фазе программы лечения, во время которой члены местного сообщества АА должны были подвозить нас на собрания. Постиндустриальное сообщество, окружавшее наш реабилитационный центр, все еще разгребало последствия экономического кризиса 2008 года. Из-за релокации производств за границу очень многие заводские рабочие остались не у дел, и на собраниях, которые проходили в тесных церковных подвалах или напоминающих пещеры, гулких залах профсоюзов, мы выслушивали людей, потерявших работу, не знающих, как прокормить семьи, и отчаянно пытающихся блюсти трезвость в обстановке полной безысходности. После собрания десятки участников ходили по комнатам с обходными листами условно-досрочного освобождения или иного судебного предписания. У людей, подвозивших меня на эти собрания, в машине всегда имелись устройства, блокирующие систему зажигания при превышении допустимого уровня алкоголя в крови. Не раз я начинал жаловаться им на свою жизнь, но, приглядевшись, понимал, что у меня все еще не так и плохо.

Я получал помощь и поддержку, у меня был доступ к программе лечения для врачей. Существовала целая система, созданная специально для того, чтобы заботиться о таких, как я. Многие из тех, кто мне встречался, сталкивались с гораздо более серьезными проблемами, однако получали лишь короткий