Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

основанными на отказе от употребления. Многие врачи, специализирующиеся на зависимости, работают с моделью «поэтапного лечения»[882], при которой пациент начинает с лечения невысокой интенсивности, например с психотерапии по проблеме употребления наркотиков, а затем переходит к более интенсивным методикам, в том числе при необходимости к полной абстиненции. Для людей вроде Джози такие практики просты и понятны.

И наконец, минимизацию вреда можно понимать как определенную философию[883]. Общепринятого определения этой системы не существует, но одна из формулировок описывает ее движение за социальную справедливость и защиту прав потребителей наркотиков, в том числе за трансформацию репрессивных систем, порождающих негативные последствия употребления и нарушающих права людей во имя контроля над наркотиками. В этом смысле широкое понимание минимизации вреда противоречит концепции нулевой толерантности и антинаркотическим настроениям, и эта парадигма до сих пор находится на стадии формирования, поскольку мы лишь недавно начали отходить от жесткой прогибиционистской позиции, вернувшейся к жизни в эпоху Рейгана.

Идеология нулевой толерантности ни в коем случае не была республиканским изобретением, не была она и порождением администрации Рейгана, и она продолжала жить много лет после его президентства, подхваченная как его сторонниками, так и противниками, преобразовавшись в антинаркотическую риторику демократов в 1990-х[884]. Война против наркотиков пошла на спад лишь при администрации Барака Обамы. Гил Керликовски, ответственный за наркополитику при Обаме, неоднократно заявлял, что опиодный кризис «невозможно разрешить с помощью арестов»[885], и призывал положить конец «военной» риторике. Когда отдельные штаты решились на легализацию каннабиса, федеральные власти не стали им препятствовать (что было довольно неожиданно). Преодолев длинный и тернистый путь, программы минимизации вреда наконец смогли работать без помех. Стало выделяться финансирование на исследование и применение налоксона, а в 2016 году наконец отменили запрет на финансирование программ обмена шприцев[886].

На протяжении ста с лишним лет представления о зависимости оправдывали применение карательных мер – от запрета опиумных притонов в конце XIX века до несправедливого и дискриминирующего разделения на фармацевтические препараты и наркотики, которое существует по сей день. Эти карательные меры основаны не на реальном ущербе, причиняемом наркотиками, а скорее на стигматизации наркопотребителей, а та, в свою очередь, подкрепляется вечными силами расизма и сегрегации, которые мы наблюдали еще в 1604 году, когда король Яков I порицал курение табака как «мерзкую и зловонную» привычку «диких, безбожных и раболепных индийцев». Один из важных уроков, которым может научить минимизация вреда, заключается в том, что наркополитика не обязательно должна заключаться в борьбе с зависимостью. Нельзя ставить знак равенства между употреблением наркотиков и зависимостью, а криминализация наркотиков не является рациональным способом уменьшить причиняемый ими вред. На самом деле гораздо чаще она сама становится главным источником вреда. Фундаментальный поворот в мышлении – лучший способ помочь таким людям, как Джози. Мы должны отказаться от идеала «мира без наркотиков» и строить свою политику и систему лечения исходя из того, что наркотики и зависимость существуют и будут существовать в обозримом будущем.

Одиннадцать. Научное понимание зависимости

Одним морозным февральским днем, после двух месяцев в реабилитационном центре, меня высадили на обшарпанной автобусной станции. Это был лишь намек на свободу: я собирался сесть на автобус до Нью-Йорка и провести свои первые выходные на воле. В зоне посадки с потолка свисали телеэкраны, и на одном из них я увидел свою бывшую девушку в гламурной рекламе какого-то крема – мы встречались в старших классах, и с тех пор она стала успешной голливудской актрисой. Я же, с другой стороны, сидел там с дорожной сумкой, в которой лежало мое подробнейшее расписание на ближайшие 72 часа, – это был большой шаг для меня, своеобразный тест перед выпиской, чтобы проверить, смогу ли я сам о себе позаботиться в течение выходных и ничего не запороть.

По поводу алкоголя я не переживал. Даже сама мысль о выпивке казалась нелепой, учитывая, что по возвращении мне предстояло сдать анализ мочи и, если бы он оказался положительным, последствия были бы серьезными. Когда я впервые назвал себя алкоголиком, я перешел какую-то важную границу и начал постепенно свыкаться с мыслью, что мне нужна помощь. К текущему моменту я уже привык представляться алкоголиком. Я начинал привыкать к тому, как это звучит, и это казалось мне правильным. Но теперь, когда я увидел улыбающееся, сияющее лицо своей бывшей подруги, я пришел в ужас от того, как низко пал, и порадовался, что очень немногим людям об этом известно.

Войдя в свою пустую квартиру, я нашел медные проводки электрошокера, свернувшиеся на полу, словно развалившееся птичье гнездо. Проворочавшись ночь почти без сна, я позвонил директору программы ординатуры, заранее боясь того, что она скажет. Я слышал от других ординаторов жуткие истории о том, как людей увольняли в первый же день после лечения, но, несмотря на то что я пропал внезапно и бросил десятки ночных дежурств, которые нужно было как-то закрыть, не говоря уже обо всех остальных обязанностях, которые кто-то должен был выполнять, при том что в программе было всего 12 мест, она отнеслась ко мне с добротой, пониманием и была даже приветлива. За мной сохранили место и даже продолжали платить мне какие-то деньги, пока я был на больничном. Выходило, что я легко отделался, и это казалось мне незаслуженным.

Позже в те выходные я встретился с друзьями в кафе в Верхнем Ист-Сайде: я сидел за столиком с видом на Мэдисон-авеню, прихлебывал из чашки дорогой чай и рассказывал им событиях последних месяцев. Видеть их реакцию было полезно. Они были в шоке от того, как далеко зашло мое пьянство, – ведь я скрывал это от них. А еще они были в шоке от того, через что я проходил теперь: все эти проверки, обязательное лечение, нависшая угроза дисциплинарных взысканий. Я подозрительно выспрашивал официантов, точно ли в еде нет совершенно ни капли алкоголя, – в противном случае у меня мог оказаться положительный анализ, и все началось бы с начала. Друзья спрашивали: это правда необходимо? Я правда думаю, что я алкоголик?

Среди прочих там была девушка, с которой я встречался в Париже. Мы вместе пили чересчур много. Сейчас у нее все было хорошо, а у меня, очевидно, нет. «Интересно, – подумал я, – в чем между нами разница?» Я знал, что у меня проблема с алкоголем, причем серьезная. Но была ли у меня зависимость? Была ли это какая-то болезнь, которую я подхватил, которая подстерегла меня, или это была неотъемлемая часть моей личности,