Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Я прошу знакомых порекомендовать мне психотерапевта. Мне стыдно спрашивать – я много лет оставался трезвым, я сам один из тех, кто помогает другим, и я чувствую себя мошенником. Что еще хуже, мой новый психотерапевт работает в технике, которая называется «внутренние семейные системы», о которой я только слышал и которая предполагает работу с внутренним ребенком, я всегда отвергал ее как надуманную и чересчур мягкую. Она предлагает мне лечь на кушетку и разговаривать с различными «частями» меня, и я чувствую себя глупо. Но, не успев и глазом моргнуть, я начинаю плакать, по-настоящему рыдать, и спустя несколько сеансов я чувствую перемены.

Не то чтобы я сразу становлюсь святым, но терапия работает. Мне кажется, большинство моих супервайзеров в Колумбийском стали бы воротить носы: у методики внутренних семейных систем не самая обширная доказательная база[962], у нее нет ни интеллектуального флера психоанализа, ни престижа более научно обоснованных техник. Но мне она как-то помогает. Научившись быть более сострадательным к себе, я могу быть более сострадательным к окружающим, особенно к матери. Я могу поддерживать ее, но при этом выстраивать здоровые границы и не зацикливаться на том, что я не могу изменить. Уже одно это кажется победой.

В чем я убеждаюсь снова и снова – на примере пациентов, товарищей по несчастью и своем собственном, – что у выздоровления нет конечной точки; на самом деле это непрерывный процесс изменений и роста, выходящий за рамки обычного медицинского определения ремиссии. Как люди меняются? Ответов на этот вопрос столько же, сколько людей, находящихся в процессе выздоровления. Главное – пытаться. Я вспоминаю своего пациента по имени Джоуи – плотного, мускулистого бизнесмена, обратившегося ко мне для лечения опиоидной зависимости. Он классический бруклинский мачо: с самого начала настаивал, что просто «подсел», что в основе его зависимости нет никакой скрытой психологической проблемы. Раньше он ходил на собрания Анонимных Наркоманов и получал бупренорфин в амбулаторной клинике, но спустя всего несколько месяцев врач в этой клинике решил, что он будет «чище», если препарат отменить, и резкое снижение дозы привело к рецидиву. Я снова начал давать ему бупренорфин, и эффект был хороший. Его товарищи по АН поначалу расстроились – они спрашивали, как скоро он сможет слезть с препарата, они сомневались, что стоит допускать его к уборке стульев после собраний, – но когда они увидели его искренность и стабильность в течение нескольких месяцев, он стал одним из столпов этого сообщества.

К тому моменту Джоуи можно было назвать успешным пациентом: в традиционном клиническом исследовании он прошел бы по всем критериям, и его опиоидная зависимость отступила, но он стал замечать, что аддиктивное поведение начинает проявляться в других вещах. Несмотря на проблемы с налоговой, он компульсивно покупал красивые вещи, чтобы поддержать самооценку. Он увлекся дей-трейдингом, надеясь сорвать крупный куш, который решил бы его финансовые проблемы. Он заметил нездоровую одержимость режимом тренировок и собственным телом. Впрочем, теперь, когда опиоидная зависимость была под контролем, у нас появилось время поговорить о его жизни в широком контексте, и тут-то выяснилось, что поговорить есть о чем: жестокое обращение со стороны отца-алкоголика и стыд за бедность, в которой ему довелось расти. По мере того как мы изучали эту болезненную историю, он начал видеть связи между ней и своим поведением в настоящем. Однажды он в отчаянии посетовал, что все-таки с головой у него непорядок. Я ответил, что суть не в этом, а в том, что он жив, может продвигаться дальше и работать над тем, что поможет ему стать здоровым и процветающим.

Биомедицина многое может предложить. Я очень благодарен ей за те жизненно важные препараты, которые помогают Джоуи и таким, как он. Не так давно появились новые препараты для лечения расстройства употребления опиоидов – инъекционные и имплантационные формы бупренорфина и инъекции пролонгированного «Налтрексона», – которые открывают большие перспективы для людей, испытывающих колебания в мотивации и желающих, подобно Одиссею, связать себе руки препаратами, которые приглушат их способность испытывать эйфорию и снизят риск передозировки. Психоделическая психотерапия тоже выглядит многообещающе, и начались испытания по лечению зависимости с помощью глубокой стимуляции мозга[963], когда в мозг вживляется небольшой электрод, который снижает тягу к наркотику благодаря электрическим импульсам. Но даже если самые футуристические методы лечения докажут свою эффективность для спасения жизни и даже если мы сможем внедрить их, соблюдая должное уважение к автономии пациентов, я подозреваю, что это будет лишь первый шаг.

Хелен Мейберг, невролог, впервые применившая глубокую стимуляцию мозга для лечения депрессии, рассказала писателю Лоуну Фрэнку историю одной своей пациентки, у которой, помимо депрессии, были проблемы с алкоголем. После имплантации электродов она отправилась домой и стала ждать, когда наступит облегчение, которое обычно приносил ей алкоголь. Пациентка почувствовала, что депрессия уменьшилась, но и только. Она вернулась к Мейберг разочарованная и спросила, можно ли еще что-то скорректировать. Мейберг ответила, что можно скорректировать ее жизнь. Процедура облегчила депрессию, чтобы вернуть ей способность самостоятельно работать над улучшением своей жизни. И теперь ей предстояло найти что-то, чем можно заменить депрессию и пьянство[964].

Эти истории – моя, Джоуи и той пациентки – показывают, что даже после того, как самые продвинутые методы лечения спасают жизнь, выздоровление все еще остается необходимым. Наука может развить новые терапевтические инструменты и проверить, что работает, а что нет, и это невероятно важно, но в конечном счете еще важнее оказывается та работа, которую мы проделываем сами. Мы остаемся людьми, у нас есть намерения и свобода воли, мы должны принимать решения о том, что для нас ценно в этой единственной и такой короткой жизни. Мы должны расти и меняться – не после зависимости и не за ее пределами, но вместе с ней, потому что наша зависимость – часть нас самих.

Миллионы людей до нас вели отчаянную и упорную борьбу с зависимостью. Когда мы признаём, что зависимость – часть жизни, что единственного решения не существует, мы даем тем, кто страдает, шанс испытать облегчение. Нам нужно более качественное лечение, но, помимо этого, нам следует остерегаться слишком простых решений и упрощенных теорий, а еще больше – остерегаться превращения медицины в инструмент контроля. Мы должны отказаться от репрессивной прогибиционистской политики, которая причиняет много вреда и страданий, хотя какая-то доля регулирования необходима, хотя бы в форме рационального надзора за вредными веществами, особенно когда они навязываются нам превосходящей силой. Нам нужна наука, чтобы лучше понять