Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

лучше. Этот подход отражается сегодня в более широком определении выздоровления[954]: это скорее процесс изменения к лучшему, нежели просто отсутствие патологии. В 1984 году, после нападок на их исследования, Собеллы отметили, что сфера изучения зависимости переживает смену парадигмы[955], что нередко сопровождается обостренными конфликтами. Сегодня, почти 40 лет спустя, эта смена парадигмы все еще продолжается, более того, она набирает обороты, по мере того как инклюзивное, более гибкое представление о выздоровлении становится все более распространенным[956].

Открытия, совершенные в этой области, обнадеживают. Если отталкиваться от определения выздоровления как стабильных улучшений в функционировании и смысле жизни, то большинство людей с проблемами употребления психоактивных веществ смогут выздороветь, и большинству не понадобится для этого медицинская помощь. Согласно крупнейшим из имеющихся опросов, чем дольше человек находится в ремиссии, тем лучше качество жизни, ближе отношения в семье и выше работоспособность. В первые месяцы ремиссии, после какого-то периода стабильности, ощущение счастья и самооценка обычно снижаются, однако затем общие показатели благополучия растут экспоненциально в течение первых пять лет[957] и продолжают расти после этого.

Любопытно, что эти открытия согласуются с неврологическими исследованиями, согласно которым в зависимости имеется большой потенциал для изменений. В течение многих поколений люди, страдающие зависимостью, боролись со стереотипами о «сломанном мозге», утверждавшими, что мы глубоко ущербны и неисправимы. В наши дни любые свидетельства физических изменений в мозге[958] трактуются широкой публикой как знак, что зависимость необратима, однако это неверно. Мозг действительно меняется в результате аддиктивного поведения[959], иногда эти изменения существенны и носят продолжительный характер, однако они обратимы. Мозг людей, у которых диагностировано тяжелое расстройство употребления ПАВ, действительно подвергается изменениям[960]; любой повторяющийся опыт, особенно связанный с вознаграждением, приводит к изменениям системы связей между различными отделами мозга. (Если бы этого не происходило, мы бы не смогли запоминать что-то или обучаться новому.) Со временем эти изменения сказываются на функционировании, то есть совместной работе, отделов мозга и структуре, например количестве серого вещества в определенных участках. Однако по крайней мере одно исследование показало, что у людей, выздоравливающих от кокаиновой зависимости, спустя примерно три года воздержания соответствующие участки мозга вернулись к норме, более того, спустя еще какое-то время воздержания количество серого вещества увеличилось еще и превысило «норму»[961]. Зависимость оказывает мощное влияние на нашу физиологию, однако не следует воспринимать эти открытия чересчур упрощенно, потому что выздоровление – сложный процесс.

Эти выводы вызывают у меня очень живой отклик. Когда я сам пробыл в ремиссии достаточно долго, я начал чувствовать себя лучше – не вполне устойчиво, но лучше. Со временем я вернулся к духовной практике. За много лет до этого, во время стажировки в Южной Корее после колледжа, я начал практиковать дзен, но после поступления в медицинский университет забросил эти занятия. Это была одна из многих вещей, которые отняла у меня зависимость, наряду с ценностями и ощущением смысла. Лишь закончив обучение на психиатра, я начал чаще ходить в буддистский центр неподалеку от дома. К своему удивлению, я обнаружил, что в центре проводятся встречи в традиции взаимопомощи для выздоравливающих от зависимости, и это лишний раз подтвердило, что я попал туда, куда нужно. Я глубоко уважаю АА и отнюдь не думаю, что эта программа несовместима с путем, который я прохожу сейчас, но лично мне, чтобы утвердиться в ремиссии, потребовалось нечто иное. Лишь тогда я смог почувствовать облегчение, которое описывали члены АА: чувство, что меня держит земля, что меня оберегает нечто большее, чем я сам, что может помочь мне увидеть смысл в страдании и найти свою цель в мире. Почувствовав себя более уверенно, я смог вернуться в АА в более комфортном для меня формате, и сегодня, хотя я не считаю эту организацию своим основным домом, я продолжаю получать от нее очень многое, и я благодарен ей за знакомства и обмен опытом, которые это обширное братство принесло в мою жизнь.

Годы идут, я не пью. Программа наблюдения, конечно, не сахар, но она раздражает уже гораздо меньше, и я не сомневаюсь, что через несколько лет я успешно пройду ее. У меня появляется любящая партнерша, ребенок. Но стоит мне поверить, что у меня все хорошо, как жизнь подкидывает проверку: у моей матери обнаруживают рак. Кроме меня, у нее никого нет, так что я решаю помогать ей во всем: решить вопросы с медицинской страховкой, найти сиделку, разобрать пакеты с почтой, которые она просто засовывала за диван, когда у нее не было сил разбираться с этим. Я теперь доцент кафедры права, этики и психиатрии, так что вроде бы должен знать, как работает система здравоохранения, но я, хоть убей, не могу разобраться в растущей стопке счетов и запутанном лабиринте условий страховки, и на нас висит многотысячный долг за медицинские услуги.

В дополнение ко всему она пьет. Она пьет, несмотря на то что она старая, немощная, и когда выпьет, начинает падать, пьет даже после того, как мы выясняем, что из-за алкоголя у нее падают важные показатели в анализе крови и из-за этого она пропускает сеансы химиотерапии, которые я с таким трудом организовал для нее. Она говорит, что не хочет умирать – она боится смерти и не хочет расставаться с внуком, – но тем не менее продолжает пить. Это пугает и злит – как пугало и злило всегда, только теперь гораздо хуже.

Пока я еду из Бруклина в Джерси, я повторяю себе, что она мучается, что к ней нужно относиться с состраданием, но каждый раз начинаю на нее за что-то ругаться: за то, что она отправила сиделку за вином или вовсе выгнала ее, хотя сама позаботиться о себе не может. Потом я вижу страдание в ее глазах – и мне становится стыдно. Вернувшись домой, я ощущаю, что я тону: я пытаюсь учиться быть врачом, писать книгу, наслаждаться жизнью, и я не справляюсь. Однажды в процессе спора с моей партнершей я начинаю бить по металлическому мусорному бачку и продолжаю бить, пока он не оказывается полностью искорежен. Она заявляет, что буддист из меня так себе, учитывая, сколько выходных она провела одна, присматривая за нашим сыном, пока я медитировал с группой. Это иронично и до боли правдиво. У меня не получается жить согласно моим ценностям, и это означает, что я должен стараться лучше. Я будто впал в зависимость от гнева. Я вижу, как вымещаю его на женщинах в моей