Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Конечно, отчасти мое решение было обусловлено практическими соображениями. Теперь, когда я оказался на программе реабилитации для врачей, я хотел быть честным, чтобы надо мной не нависал постоянный страх разоблачения. Кроме того, как я заметил в реабилитационном центре, в самом желании пить было что-то нездоровое. Я хотел пить, но еще я хотел быть свободным от этого желания – если не сейчас, то однажды в будущем. Кроме того, я делал первые осторожные шаги к идентификации себя как выздоравливающего алкоголика, несмотря на весь исторический багаж, связанный с этим понятием. В какой-то момент я решил, что отношусь к тому типу людей, которым пить не стоит. По крайней мере пока что.

Может, и нет никакой естественной границы между людьми с зависимостью и всем остальным человечеством, однако это не означает, что невозможно отличить одно состояние от другого. Существует философская проблема под названием «парадокс кучи»: если кучу песка начать разбирать по одной песчинке, в какой момент она перестанет быть кучей? Нет никакой естественной границы, однако все мы согласимся, что тысяча песчинок – это куча, а одна песчинка – нет. Точно так же, думаю, мы можем считать слово «зависимость» адекватным описанием реального явления, даже если не можем выделить его четкую и дискретную сущность. Очевидной границы между нормальным человеком и зависимым может и не быть[938], однако зависимость от этого не перестанет быть ужасным, несущим угрозу жизни явлением.

Я до сих пор не уверен, что страдаю от какой-то конкретной болезни, не уверен даже, что существенно отличаюсь от остальных людей, а если и отличаюсь, то это скорее вопрос градации, а не бинарности, и зависимость – это просто та сфера, в которой свойственная всем людям уязвимость выражается наиболее явно[939]. Каждый человек однажды переживает утрату контроля, утрату власти. Неврологические исследования находят все больше подтверждений тому, что зависимость не возникает в результате воздействия вещества на мозг, а является скорее одним из аспектов обычных человеческих проблем с мотивацией, вознаграждением и саморегуляцией. Паттерны активации мозга, которые традиционно приписывали воздействию мощных наркотиков, выявляются теперь в гораздо более широком спектре ситуаций, подразумевающих ожидание вознаграждения. К примеру, системы вознаграждения в головном мозге демонстрируют характерные изменения не только в случае зависимости от психоактивных веществ, но также в азартных играх и при ожирении[940]. Красота этого нового витка исследований в том, что он возвращает нас к изначальному пониманию слова «зависимость»: это не что-то, что просто случается с нами, но глубоко личное явление, подразумевающее сильное, непреодолимое желание.

В моей психиатрической практике я постоянно встречаюсь с людьми, которые не страдают зависимостью от алкоголя или наркотиков, но испытывают проблемы с едой, работой, изменами, властью, деньгами или гневом. Одна моя пациентка прибегает к компульсивному перееданию и рвоте, чтобы справиться с негативными эмоциями, например стыдом или страхом. Другой не может отложить телефон и перестать проверять электронную почту, несмотря на желание и намерение прекратить и на то, что это приводит к реальным проблемам в его браке, – просто потому, что ему отчаянно требуется подтверждение своей значимости через работу. Я не требую, чтобы они называли себя зависимыми, и в целом я не считаю, что причины моей собственной зависимости аналогичны причинам других людей или что для выздоровления им нужно то же, что и мне. Но я не вижу и принципиальной разницы между собой и ими. Мы все страдаем от разделенного «Я», слишком полагаемся на наши суждения и на нашу способность держать под контролем наше окружение и самих себя. А еще, я думаю, общее между нами то, что зависимость сама по себе является огромной проблемой, причиняющей немыслимые страдания, и в то же время сопутствует всем человеческим страданиям.

Люди, с которыми я познакомился в реабилитационном центре, разительно отличались от меня и друг от друга. Некоторые считали, что их зависимость – лишь проявление тревоги, сопровождавшей их всю жизнь. Другие чувствовали, что их зависимость от опиоидов возникла механически, в результате употребления законных рецептурных обезболивающих. Но как бы ни разнились обстоятельства, причины и состояния, которые привели нас к зависимости, нас объединяло нечто важное – общий опыт, лежавший в основе взаимного отождествления, сбивающее с толку явление, которое человечество пыталось описать на протяжении всей своей истории. Мы могли отождествить себя с общей для нас потерей контроля, с поразительно схожими экзистенциальными и социальными последствиями, такими как необходимость перестроить свою жизнь из-за употребления веществ, утратить то, что было для нас важно, вплоть до потери наших ценностей и смыслов. В этом смысле, я думаю, нас связывает общность, которая восходит к тому самому игроку из «Ригведы», который потерял все: это опыт страдания и желание освободиться.

Заключение. Выздоровление

Однажды ранним утром я шел по длинному пологому надземному переходу, расположенному высоко над запутанной развязкой пяти шоссе, в Психиатрический институт штата Нью-Йорк. Здание ПИ, расположенное на клочке земли на берегу Гудзона, представляет собой целое общество в миниатюре: разветвленная сеть офисов, исследовательских лабораторий, собственная аптека и – где-то в недрах первого этажа – мой собственный кабинет ординатора.

Я был в ремиссии уже около года, и мне казалось, что мои дни в качестве пациента остались далеко позади. Впрочем, у меня оставалось еще много дел в программе реабилитации. Я еженедельно посещал групповую терапию для медицинских работников в клинике в центре города, регулярно встречался со своим психиатром, и несколько раз в неделю у меня без предупреждения брали мочу на анализ. По будням я сдавал эти анализы в медицинском центре Колумбийского университета, а по выходным приезжал на квартиру своего куратора – вежливой пожилой дамы, жившей в Ист-Виллидже. Я звонил в дверь, здоровался, проходил по узкому коридору в безупречно чистую ванную и мочился в стаканчик под ее деликатным, но пристальным наблюдением: она должна была убедиться, что я не пронес тайком бутылку с чистой мочой. После этого я платил ей 40 долларов наличными, мы обменивались любезностями о погоде, и я шел дальше по своим делам. Это было сюрреалистично и иногда раздражало, однако со временем я привык и стал меньше думать о терапевтической системе, в которой я находился, и больше – о том, как стать хорошим психиатром.

В тот день я направлялся в свой крошечный кабинетик в недрах ПИ –