Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 - Евгений Алексеев

— Олег Николаевич, я могла бы не приезжать и просто позвонить вам. Но я хочу понять. Есть у вас какие-то мысли, кто мог хотеть помешать вам?

— Эльза, я не могу…

— Олег Николаевич, — она хлопнула ладонью по столу. — Я вижу, вы очень… как бы это сказать… Sie sind sehr ehrlich und anständig Mensch… {*}

— Ну хорошо я скажу. Хотя… — я покачал головой. — Это лишь мои предположения.

— Я слушаю.

— В нашей школе учится мальчик, он сын какого-то большого чиновника из министерства образования.

— Как фамилия?

— Анатолий Леонидович Тимофеев. Он хотел устроить так, чтобы его сын один поехал на олимпиаду по физике. Для этого устроили контрольную с задачей повышенной сложности. Сын Тимофеева в физике слабо понимает, но ему помогли решить все задачи. А другие, сильные ученики, решить не смогли. Я узнал об этом и разоблачил эту махинацию. Тимофеев-старший, видимо, очень зол на меня. Поэтому, может быть, устроил это. Но я не утверждаю.

— Scheiße! Das ist ein ungeheures Verbrechen! {**} Нет слов. Если вы правы, то этот человек — последний мерзавец. Не знаю, как ваша полиция поступит с ним. Но в нашей стране его бы ждала тюрьма. Олег Николаевич, у вас есть какие-то доказательства его отношения к вам?

Я задумался, и Эльза заметила это, положила мягко руку на мою, сжала.

— У меня есть кассета с записью его разговора и нашего прежнего завуча. Там Тимофеев подбивает завуча оклеветать меня, обвинить в развратных действиях в отношении девочек.

У Эльзы широко раскрылись глаза, она даже побледнела.

— Почему же вы не обратились в вашу полицию? Это же… А что же ваш завуч? Что сделал он?

— Она. Завуч собрала с девочек липовые обвинения и пыталась выгнать меня из школы. Но я дал прослушать ей эту запись…

— И? Она извинилась?

— Она умерла. Старая женщина, у нее случился инсульт. После этого мы решили, как бы это сказать… Есть такое русское выражение: «не выносить сор из избы».

— Передайте мне эту кассету. Сейчас вы можете её использовать.

— Хорошо. Я сделаю для вас копию.

— Я все поняла, Олег Николаевич, — Эльза взяла свою сумочку со стола.

Я подскочил к ней, помог встать. Она с мягкой улыбкой подала мне руку, а у меня промелькнула мысль, какое счастье, что в этом мире никто подобное поведение не расценивают, как приставание, харассмент, а лишь как жест вежливости в отношении женщины.

Я проводил ее до выхода из школы, и вернулся в учительскую, ощущая, как легко стало на душе, будто выросли крылья за спиной, и неприятности стали казаться не страшными, мелкими.

Бросив взгляд на расписание уроков, понял, что сейчас в моем 9 «Б» урок немецкого, вести его будет пожилая дама, уже пенсионерка, которая согласилась вернуться временно в школу, чтобы помочь нам.

— Анна Петровна, — обратился я к ней. — Не возражаете, если я посижу на вашем уроке? Это мой класс, где я классный руководитель. Лоботрясы. Но я за них особенно отвечаю.

Она усмехнулась:

— Конечно, не возражаю. Вы — завуч, имеете право контролировать преподавание.

— Ну что вы, — запротестовал я. — Боюсь за моих хулиганов.

Мы поднялись на второй этаж, в лингафонный кабинет. Класс ждал у дверей, увидев меня, они оживились, заулыбались. Но я показал жестом, что не доволен шумом, который они производили. Показал на учительницу. И ребята сразу стали серьёзными, замолкли.

Открыв дверь ключом, толкнула створку, жестом приглашая войти.

Этот класс отличался от других. Тяжёлые шторы на окнах сейчас были раскрыты, но все равно придавали этому месту солидный, даже мрачный вид. На партах, заключённых в кабинки, стойки с наушниками с массивными чёрными амбрюшурами.

Вместо стола учителя — массивный, из тёмно-красного лакированного дерева пульт, отдалённо напоминающий командный пост инопланетного космического корабля. На его наклонной панели — ряды светодиодов, индикаторы, ручки громкости, кнопки переключения, рычажки. Наверху классной доски висел рулонный экран, убранный в корпус. Сзади рядов кабинок стол с проектором, с классной доской — столик с виниловым проигрывателем, закрытым темной полупрозрачной крышкой, и шкаф, на полках которого пластинки в потрёпанных бумажных конвертах и бобины с записями в плоских картонных коробках. На стенах плакаты: транскрипционные знаки с примерами, схемы времён глаголов, шаблонные достопримечательности — Тауэр, статуя Свободы, Эйфелева башня, Бранденбургские ворота.

Чётко поставленным голосом, Анна Петровна сказала:

— Guten Tag, Kinder! Bitte setzt euch.

Все ребята начали рассаживаться по кабинкам, а решил сесть в конце класса за стол, где стоял диапроектор/фильмоскоп «Свет ДМ-3», чей стальной матовый корпус сразу вызвал приступ ностальгии — точно такой же, как был у нас дома.

Но расположился я там зря. Смирнова достала из своей большой кожаной сумки плоскую картонную коробку и обратилась ко мне:

— Олег Николаевич, помогите поставить эту запись на магнитофон.

Я вскочил с места, как примерный ученик, словно скинул двадцать лет, вытащил из шкафа тяжеленный катушечный магнитофон с надписью «Комета модель 209», такой древний, я засомневался, что у него вообще запустится мотор. Но оттащив виниловую вертушку на подоконник, подсоединил эту громадину к динамикам, установил ленту. И остался рядом — стало интересно, чем эта женщина может удивить меня.

— Как вы знаете, Германия не была единой страной. Она состояла из мелких княжеств, со своим языком, деньгами, законами, — начала рассказывать Анна Петровна. — После объединения был создан так называемый литературный язык или Хох-Дойч. На нем печатают книги, статьи, его понимают все немцы. Но диалекты немецкого языка остались. И сейчас мы послушаем, как одна и та же фраза звучит на разных диалектах.

Она кивнула мне, и я нажал кнопку на магнитофоне и сам стал слушать. Вспомнилось, что Хорст похвалил меня за Хох-Дойч, тогда я решил, что в его устах — высшая похвала. А на самом деле это лишь литературный язык, которому меня учили в школе, в универе.

Когда зазвучали голоса с плёнки, мне показалось, что это вообще не немецкий язык, настолько дико это звучало.

Когда звук оборвался, женщина стал объяснять, чем отличается каждый диалект. И я узнал, что есть баварский, швабский, алеманнский, гессенский, нижнесаксонский диалект. И особенно важно — Берлинско-бранденбургский, который звучал как будто над немецким кто-то издевался.

— Также за пределами Германии существует австрийско-баварский,