"Дикая" ведьма из провинциального городка - Надежда Игоревна Соколова

сбежало. — Охраняешь, я вижу, — фыркнула я, кивая на вмятину в сиденье, где его рыжая туша провела уже часов пять. — Прямо героически. Даже форма утопталась. — А это не вмятина, — обиженно ответил Васька, переворачиваясь на другой бок. — Это стратегическая зона отдыха жизненно важного кота. Без меня ты бы тут от тоски сдохла. — От тоски? — переспросила я. — С тобой — быстрее от раздражения. — Ну и правильно, — Васька зевнул, демонстрируя розовую пасть и внушительные клыки. — Значит, не заскучаешь. Так что про кладбище забудь. Я с тобой туда не пойду. — Кто тебя звал-то? — усмехнулась я, откладывая мешочек с мутной травой. Кажется, она была для снятия порчи, но я не была уверена, оставлю на потом. — Я и одна справлюсь. Ты мне больше как балласт. Будешь жаловаться на каждый куст и требовать, чтобы тебя на руках несли. — И не стыдно тебе так со мной? — притворно вздохнул Васька. — Я, между прочим, твой единственный защитник. Кто тебя ночью будить будет, если кто-то в окно постучит? — Ты меня будишь, если кто-то в холодильник стукнет. Или в миску, — парировала я. — Но идею с кладбищем мы пока отложим. Дождь кончится — тогда и поговорим. Да и вообще, лучше бы мышей ловил, чем мне тут мозг выносил. — Мыши — это пошло, — отрезал Васька, зажмуриваясь. — И потом, я с ними по-соседски. Они со мной сыр делят. А ты нет. — Еще один разговор про сыр, и ты переходишь на сухой корм, — пригрозила я беззлобно. Васька сделал вид, что уснул. Трус рыжий.

Глава 8

Дождь закончился ночью. Как и не было его. Я проснулась от тишины — той самой, когда за окном не капает, не шуршит, не стучит по подоконнику, и мир наконец-то перестал имитировать аквариум. Выглянула в окно и чуть глазам не поверила: асфальт (ну, то есть булыжная мостовая) почти просох, небо сияло такой голубизной, что хотелось прищуриться, а солнце грело уже вовсю. Очень скоро луж почти не осталось. Все же сказывалось приближавшееся жаркое лето: земля пила воду как не в себя и тут же испаряла обратно в атмосферу, экономя мне удовольствие перешагивать через лужи в единственных приличных туфлях. Я позавтракала под ворчание Дины — она сегодня была особенно красноречива, перечисляя все мои грехи от лени до неправильного хранения сушеных грибов, — переоделась в уличное платье (то самое, цветастое, которое уже успело стать моей визитной карточкой), поискала взглядом Ваську, не нашла и решила не продолжать поиски. Кот явно затаился, чтобы не тащиться со мной за травой. Ну и правильно. Мне его нытье «Алиска, я лапки намочу, а у меня же шерсть рыжая — она сохнет три часа» в лесу было нужно как рыбе зонтик. Так что я плюнула и пошла сама собирать травы. Не с корзиной, нет. Это было бы слишком по-простому, по-деревенски. У меня, как у сильной, пусть и дикой, ведьмы был свой пространственный карман. Правда, активировала я его не очень часто — банально забывала. В пылу работы или домашней суеты щелкать пальцами и отправлять грязную кружку в параллельное измерение как-то не приходило в голову, и Дина потом полдня мыла посуду и бухтела. Но когда выходила пополнить припасы, то обычно кидала все туда. Безразмерный, не имевший веса (и это приятно удивляло, учитывая, сколько в него влезало), он работал очень просто: я щелкала пальцами — раз, и нужная мне вещь исчезала, перемещалась в тот самый карман. Веса ее я не чувствовала. Она же, невидимая, повсюду следовала за мной, как хвост, только беззвучный и не приносящий хлопот. При желании я могла засунуть туда хоть тушу артонароса — местного динозавра, который, по преданиям, вымер три-пять тысяч лет назад, но чьи кости иногда выкапывали гномы в своих шахтах. Я, конечно, не проверяла — артонаросы попадались мне только в книжках, — но звучало внушительно. Так что теперь я вышла без котомки. Пустые руки мне очень пригодились бы — для хватания за ветки, раздвигания кустов и нервного отмахивания от назойливых насекомых. Народ в городе просыпался поздно, не то что деревенские. В богатых кварталах жизнь начиналась к полудню — купцы открывали лавки, стражники выходили на патруль с таким видом, будто их только что вырвали из сладкого сна, и даже собаки на улицах зевали с чувством собственного достоинства. Я же, дикая ведьма, была существом утренним. Ну, когда надо. И потому до окраин я дошла довольно быстро — некому меня было окликать. Ни одной знакомой физиономии, ни одного клиента с вопросом: «А можно подешевле?» Тишина, покой и только собственное сопение. Сразу за бедными кварталами, там, где жила одна голь перекатная, начиналась природа, такая же дикая, как и я. Сначала раскинулся луг — зеленый, сочный, до того яркий, что глаза резало. Он так и манил цветами: тут тебе и лютики желтые, и колокольчики синие, и какие-то пурпурные штуковины, которые лучше не трогать, потому что жгутся. За лугом — речка, узкая, но быстрая, с водой прозрачной до дна, где мерцали камешки и изредка проплывала рыба, делая вид, что ее тут вообще нет. Вдалеке — лес. Черный, густой, стоящий стеной, как будто кто-то специально посадил его в ряд, чтобы отгородить цивилизацию от того, что живет дальше. Тут можно было и на нечисть всякую натолкнуться, типа мавок или шишиг — они по утрам, говорят, злые как черти, потому что не выспались, — и нежить встретить. Или что похуже. Потому и ходило среди зажиточных горожан злобное пожелание для недруга: «Чтоб тебе в нищих кварталах побывать». Дескать, если уж ты туда докатился — то все, пиши пропало. Но я-то знала, что настоящие опасности начинаются не на окраинах, а сразу за ними. Там, где даже местные бомжи обходят стороной некоторые кусты. Луг, река, лес за ней только на картинках выглядели красиво и умиротворенно — этакая открыточная идиллия с оленями, бабочками и непременным домиком лесника, где дымок из трубы вьется. В реальности же самый мелкий оборотненок старался без обережного круга и дешевого амулета (с позолотой, но с магией внутри — не то чтобы очень работающей, но для успокоения души сгодится) на тот луг не соваться. Потому что травка тут зеленела не сама по себе, а на чьей-то памяти. И цветочки благоухали иногда так, что в носу свербило и начинались галлюцинации. И тишина стояла не от покоя, а от того, что всех, кто шумел, уже съели. Я суеверно поправила