"Дикая" ведьма из провинциального городка - Надежда Игоревна Соколова

Продает травы и приворотные зелья. Дешево. И, говорят, действуют безотказно. Три мужика уже сбежали из семей, привороженные. Одна жена приходила ко мне плакала. Муж, говорит, как чужой, на нее не смотрит, а к той торговке бегает каждую ночь с горшочком, просит добавки. Бедная женщина — муж ей теперь не муж, а ходячий кошелек с ногами. — И вы думаете, это не просто любовь? — спросила я, осторожно дуя на чай. Привороты — это всегда грязная история. — Алиса, — тетушка Эрта наклонилась ко мне через стол так близко, что я увидела каждый золотой ободок вокруг ее зрачков, и ее голос упал до шепота, который, казалось, вибрировал в воздухе. — Три мужика за две недели. В городе, где полвека ничего такого не случалось, потому что местные жены пугают мужей даже не сковородкой, а рассказом о личной встрече с ведьмой. И ни одна ведьма про эту торговку ничего не знает. Я сама ее видела вчера. От нее пахнет не травами. От нее пахнет кровью. Она откинулась обратно, и спина ее выпрямилась с почти военной выправкой. Львица, мать ее за ногу, даже в человеческом обличье. — Так что, детка, ты уж будь осторожна. И на Грету посматривай — мало ли, что она там на кладбище наколдовала. И на кладбище, может, сходи, если не боишься привидений и рассказов парней, которые там дешевое пойло пили. И про торговку ту вызнай. Потому что если она и вправду кровью промышляет — это уже не сплетни. Это твое дело. И, между нами, от него пахнет не так вкусно, как от моего пирога. Я медленно кивнула, допивая чай и понимая, что теперь рабочие будни мне обеспечены как минимум на неделю вперед. Пирог закончился, солнце за окном стало уходить за горизонт, и в доме тетушки Эрты стало как будто чуть тревожнее — в том смысле, что теперь эта тревога легла на мои плечи. Тетушка Эрта улыбнулась — широко, с чуть заметным намёком на клыки, — и я поняла, что разговор окончен и пора сматываться, пока она не начала рассказывать шестое. — Спасибо за угощение, тетушка Эрта, — сказала я, поднимаясь и отряхивая крошки с платья. — Спасибо, что зашла, детка, — ответила она, провожая меня до калитки с таким видом, будто только что передала мне секретное досье. — И помни: если в городе что-то случится, я первая тебе скажу. Ну или последняя, в зависимости от того, кого убьют первым. Я всегда за интригу, детка. Она рассмеялась — сухо, каркающе, как старая ворона, нашедшая блестящую монетку — и захлопнула калитку у меня за спиной. Я осталась стоять на пыльной улице с полной котомкой сплетен и твёрдым убеждением, что оборотни — самые страшные информаторы во Вселенной.

Глава 5

Темнело здесь быстро. Буквально за полчаса небо из бледно-голубого превратилось в густо-синее, по краям тронутое багрянцем, а потом раз — и звезды вылезли. Городской фонарщик, говорят, тоже был магом, но ленивым, так что фонари зажигал через раз. Но я все же успела обойти еще пяток клиентов, пока окончательно не стемнело и я не начала спотыкаться о булыжники, которые местные мостовые просто обожали высовывать, чтобы острые углы попадались самым безответственным пешеходам. У вампирши Найры, жены столяра Арта, меня встретили с таким энтузиазмом, будто я была дорогой гостьей, а не уставшей ведьмой с тяжелой котомкой. Найра, бледная, с вечно припухшими глазами — не от бессонницы, а от вечного недосыпа из-за детей, которые, как назло, рождались у вампиров такими же крикливыми, как и у обычных людей, — проводила меня в амбар. Там я поработала амулетом, чтобы вывести мышей из амбара. Амулет, маленькая медная пластинка с руной отпугивания, нагрелся в моей руке, пару раз чихнул магической искрой и принялся за дело — через минуту из щелей донесся испуганный писк и топот множества крошечных лапок, удаляющихся в сторону соседского огорода. Получила я за это крынку сметаны, глиняную, толстостенную, с тряпичной крышкой, обвязанной бечевкой. Сметана внутри была густая, деревенская, ложка бы в ней стояла, если бы у меня была ложка. Я аккуратно отправила крынку в котомку, пристроив между мазями и сухарями, чтобы не разбилась по дороге. Гномка Истрана, мать пятерых детей и бабушка десяти внуков, обитала в крошечном домике на отшибе, который, казалось, держался исключительно на честном слове и паутине по углам. Сама Истрана — ширококостная, низенькая, с седой косой, уложенной вокруг головы в три оборота, — порадовала меня теплым караваем взамен на мазь от радикулита. Каравай был размером с небольшое колесо телеги, румяный, с хрустящей корочкой и такой тяжелый, что я чуть не надорвала спину, поднимая его. От него пахло медом и ванилью. Я отломила краешек прямо на месте — грех было не попробовать — и чуть не застонала от удовольствия. Истрана довольно хмыкнула, потерла поясницу и сказала, что ногам ее теперь полегчало, а это главное. Мазь, кстати, она уже нанесла при мне, с таким усердием, будто хотела втереть ее прямо в кости. Оборотень Горт вручил мне десяток яиц после того, как я вылечила его руку. Горт — здоровенный детина с руками-лопатами и лицом, которое, казалось, встречало каждый кулачный удар лично и с удовольствием. Он умудрился засунуть эту самую руку в деревообрабатывающий станок. Ну и получил… В общем, не позавидуешь. Я наложила несколько слоев заживляющей мази, нашептала короткое заклинание ускорения регенерации — оборотням оно помогало лучше любых бинтов — и даже не стала ругаться, хотя очень хотелось. Горт виновато отводил глаза и мялся, как школьник, которого застукали на списывании. Яйца он передал бережно, в плетеной корзинке, выстланной соломой. Я пересчитала — десять, ни одного треснутого. Хотя одно мне показалось подозрительно квадратным, но я решила не придираться. Оборотни, они такие. Еще были тролльша Артана и дриада Ласса. Артана — массивная, с кожей цвета старого гранита, говорившая так, будто камни ворочала. Ласса — напротив, тоненькая, зеленоволосая, с глазами как два болотных огонька. Они обе просили настойки для приворота. Каждая — для себя, и каждая клялась, что «это в последний раз, и вообще он сам виноват». Артана вздыхала о каком-то тролле из соседней деревни, который «не смотрит в мою сторону уже три года, хотя я для него и пироги пекла, и рубаху вышивала драконами». Ласса же тосковала по молодому лешему, который увлекся березкой с соседней опушки: «Представляешь, Алиса, березкой! Она даже говорить не умеет!». Я выдала обеим по пузырьку стандартной