Резонанс любви - Роберт Фадер

песню советского рока. Чуть дальше другой музыкант пытался спорить с ним гитарой, а прохожие останавливались, улыбались, бросали мелочь в открытый чехол и шли дальше по своим вечерним делам.

После оживших памятников, небесных агентов и вавилонских котов это казалось почти нормальным.

Почти.

Глава седьмая. Квартира с видом на Большую Неву

Луис привёл Наталью на Васильевский остров, в старый дом с видом на Большую Неву. Дом стоял у набережной так уверенно, словно пережил не одну эпоху, не один потоп, не одну странную городскую аномалию и давно перестал удивляться человеческим тревогам. Его тяжёлая дверь открылась с глухим звуком, в подъезде пахло камнем, старым деревом, холодной лестницей и чем-то неуловимо музейным.

Наталья шла за Луисом с таким видом, будто на каждую ступеньку поднималась исключительно из протеста. После сфинкса на Миллионной улице, полиции хаоса, маленькой лодки и бегства по каналам она уже не знала, где именно заканчивается здравый смысл. Но одно она знала точно: нормальные люди не начинают отпуск в Петербурге с погони за ожившими памятниками и не заканчивают день в квартире незнакомого агента по небесным делам.

— Я настаиваю, это похищение, — возмущённо сказала она, когда Луис открыл дверь квартиры.

— Это спасение, — спокойно ответил он, пропуская её внутрь.

— Очень удобное слово для похитителя.

— Очень точное слово для человека, который только что увёл вас от полиции хаоса.

Наталья хотела возразить, но не нашла достаточно убедительной фразы. «Полиция хаоса» звучала так нелепо, что спорить с этим выражением было почти невозможно. Оно само себя побеждало.

Квартира Луиса оказалась просторной, старой и явно петербургской. Высокие потолки уходили вверх так далеко, что обычные московские квартиры в памяти Натальи сразу показались тесными коробками. На стенах висели потемневшие картины, в углах стояли книжные шкафы, на паркете лежали ковры с выцветшим узором, а из гостиной виднелись большие окна, за которыми тёмно блестела Большая Нева.

Здесь было красиво, но красиво странно. Не уютно, не по-домашнему, а так, будто квартира всё ещё ждала возвращения людей, которые жили в ней сто лет назад. Свет ложился на старую мебель мягко и осторожно, пыль тонкой дымкой висела в воздухе, а тяжёлые шторы у окон казались слишком торжественными для человека, который утверждал, что занимается небесными делами.

— Ну вот, — сказал Луис. — Проходите. Это мой дом.

Наталья осмотрелась и сразу нахмурилась.

— Мне не нравится.

Луис медленно повернулся к ней.

— Вы даже ещё не успели осмотреться.

— Тут много пыли.

Он посмотрел на книжные шкафы, потом на высокий карниз, потом снова на Наталью.

— Простите. У меня нет женщины, которая убирала бы мне дом.

Наталья резко повернула к нему голову.

— Это чисто мужской шовинизм!

— Что именно?

— Вот это ваше: «У меня нет женщины, которая убирала бы мне дом». Мужчина, который ловит сфинксов болеадорасом, вполне способен поймать и тряпку для пыли.

Луис слегка усмехнулся, но быстро понял, что усмешка сейчас может стоить ему нескольких минут лекции о равноправии, бытовой ответственности и личной гигиене старых петербургских квартир.

— Согласен, — сказал он. — Формулировка была неудачной.

— Очень неудачной.

— Исправлюсь.

— Начните с пыли.

Он поднял руки, признавая поражение, и повёл её дальше. В гостиной стоял красный диван с резными деревянными ножками. Над ним висели портреты мужчин и женщин в старинной одежде: строгие лица, тёмные фоны, взгляды, слишком пристальные для обычных семейных реликвий.

— Это портреты моих предков, — сказал Луис.

Наталья остановилась перед картинами и тут же сделала шаг назад.

— Мне не нравится.

— Что именно на этот раз?

— Они смотрят на меня.

— Портреты часто так делают.

— Ваши делают это слишком уверенно.

— Они были уверенными людьми.

— Я это заметила.

Луис сдержал улыбку и указал на диван.

— Это будет ваш диван.

Наталья посмотрела на диван так, будто он лично участвовал в заговоре против её отпуска.

— Мне не нравится.

— Разумеется.

— Он красный.

— И что?

— Это не мой цвет.

— А какой ваш?

Наталья открыла рот, но почему-то не ответила сразу. Вопрос был простой, даже бытовой, но после всего, что случилось, он прозвучал неожиданно интимно. Она отвернулась к окну, будто цвет дивана был вопросом государственной тайны.

— Сейчас неважно.

— Понятно, — сказал Луис. — Красный диван виноват в том, что не угадал.

Он подошёл к стеклянным дверям и распахнул их. За ними оказался небольшой балкон с чугунной решёткой. Внизу темнела Нева, по воде скользили огни, а противоположный берег постепенно растворялся в вечерней синеве. Петербург с высоты квартиры казался спокойнее, чем на улице: не таким безумным, не таким опасным, почти прекрасным.

— Там балкон, — сказал Луис.

Наталья подошла ближе и на несколько секунд замолчала. Вид был действительно красивый. Даже она не смогла сразу найти, к чему придраться.

— Нормально, — сказала она наконец. — Но мне не нравится.

Луис посмотрел на неё долгим взглядом человека, который пытается понять, ведёт ли с ним разговор женщина или специально обученная комиссия по уничтожению мужской самооценки.

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Ничего. Просто начинаю улавливать закономерность.

Квартира продолжалась за высокой аркой. В соседней комнате стоял рояль, рядом — виолончель в тёмном деревянном футляре, открытом наполовину. На нотной подставке лежали листы с записями, а у окна стоял старый стул с бархатной обивкой. Эта комната отличалась от гостиной. В ней было меньше пыли, меньше тяжёлого прошлого и больше живого дыхания.

— А это музыкальная комната, — сказал Луис. — Здесь у меня рояль и виолончель.

Наталья подошла к инструменту. Виолончель, тёплая, тёмная, с мягким блеском лака, стояла так красиво, что даже её раздражение на минуту отступило. Она протянула руку, но не коснулась дерева, остановившись в нескольких сантиметрах.

— Виолончель мне нравится, — тихо сказала она.

Луис чуть улыбнулся.

— Наконец-то.

Наталья быстро убрала руку.

— Но всё равно мне не нравится.

Улыбка Луиса исчезла. Он посмотрел на неё, потом на виолончель, потом снова на неё, и в этот момент понял: спорить бесполезно. Она не столько оценивала квартиру, сколько защищалась от всего, что с ней произошло. Её «мне не нравится» было не капризом, а стеной, которую она строила между собой и безумием этого дня.

— Хорошо, — сказал он уже без иронии. — Вы свободны уйти.

Наталья насторожилась.

— Что?

— Никто вас не удерживает. Если вам здесь не нравится, я не могу заставить вас остаться. Дверь открыта. Я могу вызвать вам машину или проводить до гостиницы.

Она посмотрела на него недоверчиво. Именно такой реакции она не ожидала. Гораздо удобнее было бы, если бы он продолжил шутить, командовать, говорить загадками или делать вид, что лучше знает, что ей нужно. Тогда она