Я - Красный сын - Николай Миронов

Я понимал паренька. Он был ходячей библиотекой, но чувства у него были человеческими, взращенными хрупкой матерью и строгим отцом, который постоянно внушал ему страх, подкрепленный временем.

Потому-то Ваня всегда молчал. Не выделялся. Прятался в свою скорлупу.

Я мысленно вздохнул. Аккуратно поправил воротничок застиранной рубашки.

Взгляд учителя истории включился автоматически.

— Основной причиной войны стала агрессивная экспансия Российской империи на Дальнем Востоке, — начал я. Мой голос, обычно ломкий и тихий, сейчас звучал четко, с теми уверенными лекторскими интонациями, которые я тренировал годами в прошлой жизни: — Столкновение колониальных интересов России и Японии в Маньчжурии и Корее было неизбежным.

Марья Ивановна замерла с указкой в руке. Класс перестал шептаться.

А я продолжил, чеканя факты:

— Царское правительство допустило фатальную ошибку — недооценку противника. Техническая отсталость флота, удаленность баз снабжения. А также, если смотреть глубже, — желание министра внутренних дел Плеве устроить «маленькую победоносную войну», чтобы отвлечь народ от нарастающих революционных настроений внутри страны.

Я замолчал, глядя ей прямо в глаза. Такой ответ её ведь устроит?

Тишина в классе стала плотной, почти осязаемой.

Марья Ивановна медленно сняла очки. Протерла их краем засаленного фартука. Снова надела, словно надеясь, что через линзы увидит прежнего, «глупого» Петрова.

Не слишком ли преувеличенная реакция?

Но перед ней стоял я. И взгляд мой был под стать лектору, куда более опытному, чем она сама.

— Садись, Петров. Пять, — выдавила она наконец.

Марья Ивановна помолчала, вертя в руках мелок, и тихо добавила:

— Откуда ты про Плеве знаешь? И про экспансию... В учебнике этого нет.

— В библиотеке читал, — пожал я плечами, садясь на место: — В райцентре. Книги — полезная вещь.

Каков вопрос, таков ответ.

Репутация Ивана... Ну, скажем так, не академическая. Была.

Сегодня я эту репутацию похоронил.

После урока ко мне подошла Ленка, староста класса. Девочка с двумя тугими косичками, в коричневой форме с белым передником. Будущая спортсменка-комсомолка, я полагаю?

— Ты чего такой умный стал, Ванька? — она дернула меня за рукав, заглядывая в лицо с детской непосредственностью: — Заболел, что ли? Головой ударился?

— Выздоровел, Лен, — я посмотрел ей в глаза. Мой взгляд был слишком взрослым, тяжелым для семиклассника, и она, почувствовав это, инстинктивно отступила на шаг: — Полностью выздоровел.

Это чувство было странным. Взрослый мужик, впечатляющий детей?

Было неловко. Но необходимо. Мне требовалось пространство, и «легенда».

По дороге домой я размышлял о пути оригинального Ивана.

Всё было совсем не так, как казалось обычному читателю комиксов. В юности он не был человеком из стали.

Оригинальный Супермен из комикса «Red Son» рос в страхе. Его учили скрывать силу, учили, что он — государственный секрет. Потом Сталин сделал из него икону. Он был ребенком, которого вырастила Система. Неудивительно, что он стал тираном — он просто хотел навести порядок в «детской», которой для него стала вся Земля.

Лишь в финале он осознал свою ошибку.

Моя ситуация была иной. Я лишен этого детского страха. Я не продукт пропаганды. Я — сформированная личность с моральным компасом из другого века. Я знаю, к чему приводят благие намерения, если их навязывать силой и репрессиями.

Поэтому я не стану тираном. Я стану архитектором.

Впрочем, мой путь только начинался.

Днем я был обычным школьником, старательно играющим роль «внезапно прозревшего троечника». Вечером — помощником отца, таскающим воду и дрова (стараясь не раздавить ведра в лепешку).

А по ночам...

По ночам я уходил в лес.

Осенний лес был моим полигоном.

Здесь, вдали от лишних глаз, я снимал маску.

Я тренировал слух. Закрывал глаза и «раздвигал» границы восприятия. Сначала шелест листвы. Потом гул поезда за десять километров. Потом — обрывки радиопередач. Получалось со скрипом.

Также я тренировал зрение. Фокусировался на Луне, пытаясь разглядеть кратеры не как пятна, а как геологические структуры. Пытался увидеть тепловой след зайца в кустах за сто метров.

Это было очень познавательно. Взгляд на мир, недоступный простому смертному. Это расслабляло и вдохновляло одновременно.

Разумеется, я не забывал и про тело. Поднимал огромные валуны, хотя главной задачей было не поднять, а не раскрошить их пальцами.

Контроль. Тотальный контроль над каждым ньютоном приложенной силы!

Её было хоть отбавляй. Как и говорил отец — стоит мне выйти из себя, поддаться эмоциям, как я могу убить кого-то, даже не касаясь, а просто пробежав рядом на сверхзвуковой скорости.

Я бегал наперегонки с ветром, оставляя за собой выжженные полосы травы.

Но главное — я ждал.

Мой взгляд то и дело обращался к старому сараю во дворе нашего дома.

Там лежал он — космический корабль, упавший когда-то на огромном поле за домом.

Ума не приложу, как родителям удалось скрыть нечто подобное от соседей. Конечно, ближайшие жили в километре, но всё же…

Может, дело было в самом корабле?

Впрочем, я был убеждён в том, что я — Кал Эл. Но, лишь на восемьдесят процентов. Слишком много совпадений. Хотя, признаю, я попросту хотел в это верить, смотря в зеркало, в эти ярко-голубые глаза.

И если всё как в комиксе, то там, под грудой хлама, гнилыми досками и слоем земли, лежали ответы.

Если угодно — рояль в кустах. Так было в типичном комиксе. Но от того я и медлил.

Если там действительно наследие — криптонский кристалл — это могло быть опасно для неподготовленного юнца.

Я чувствовал, что еще не готов — ни ментально, ни физически. По правде — я боялся. Я был убеждён, что мне нужно окрепнуть, чтобы принять этот груз. Хотя бы освоиться в этом теле.

Думаю, через год или два я буду готов.

И тогда всё снова изменится. Даже боюсь представить, насколько.

Главное никогда не забывать — трудно быть богом.

*

Время в деревне течет не так, как в городе. Оно не делится на секунды и минуты, а скорее тянется в будущее, измеряясь восходами, закатами и сменой полевых работ. Часы на стене — скорее украшение, чем необходимость. Петухи и солнце были надежнее.

Хотя, в этом была своя, особая романтика. Первобытная. То, чего люди в моём времени были практически полностью лишены.

Впрочем, для меня, человека из двадцать первого века, привыкшего к информационному шуму, лентам соцсетей и бешеному ритму мегаполиса, первые месяцы стали испытанием на прочность. Не физическую — с этим у меня проблем не было. Психологическую.

Скука.

Она была страшнее криптонита.

— Эх-х…