Я - Красный сын - Николай Миронов

Здесь не было интернета. Не было новостей, кроме сводок Совинформбюро по радио, которые опаздывали на неделю и состояли из сплошных лозунгов. Не было собеседников, с которыми можно обсудить что-то сложнее видов на урожай яровых или сплетен о том, кто с кем гулял за клубом после танцев.

Я учился жить в информационном вакууме.

И я учился носить маску.

Июль выдался адски жарким. Солнце палило нещадно, превращая чернозем в бетон, а сухую траву — в звенящую медь. Воздух дрожал над полями, искажая горизонт.

Сенокос.

В колхозе это слово звучало как набат. Все, кто мог держать вилы, выходили в поле. От мала до велика. Особенно здесь, в Украине, которая пережила тридцатые.

Жуткий исторический факт — Голодомор в УССР погубил от двух с половиной до четырёх миллиона человек. Данные разнятся, поскольку часть документов была уничтожена, а часть смертей не была зарегистрирована. Во всём СССР же цифры запросто можно умножить в два раз.

Это частично объясняло страх мои родителей, молчаливость, настороженность к власти и готовность прятать «чужака» любой ценой.

Тяжелые времена рождали сильных людей.

И таких в нашем селе было полным-полно. Все выжившие. Все познавшие цену пище и жизни. Даже среди моих одноклассников было полно тех, кто явно не соответствовал по возрасту.

Я стоял в одном ряду с мужиками. В свои двенадцать я выглядел на все четырнадцать, но работал на все двадцать.

Кстати, заметил, что начал расти, причём довольно быстро. Быть может, влияние тренировок? Хотя, не то чтобы я особо напрягался. Странное у меня тело.

— Ну, Ванюша, не отставай! — подмигнул мне дядя Миша, сосед, вытирая грязным рукавом пот со лба. Война отняла у него левый глаз и несколько пальцев, но при этом он всегда улыбался: — А то девки засмеют!

Я улыбнулся в ответ, поправляя черенок вил.

Передо мной лежала огромная копна сена. Для обычного подростка — тяжелая, колючая, неудобная ноша, от которой к вечеру отваливаются руки и ноет поясница.

Для меня — пушинка.

Супермен определённо мог бы стать величайшим фермером всех времен и народов!

«Стаханов нервно курил бы в сторонке».

Вот такие забавные мысли и сопровождали меня на сенокосе. Жаль не с кем было поделиться.

— И раз!

Главная проблема была не в том, чтобы поднять сено. Главная проблема была — изобразить усилие.

— Ух…!

Кто сказал, что мне всё даётся легко? Попробуйте весь день притворяться слабаком, когда ваше тело хочет работать как гидравлический пресс.

— И два!

Если я буду махать вилами в своем естественном темпе, я выполню норму бригады за пять минут. А поле вспашу за десять. И завтра за мной приедет черный воронок. Или цирковой фургон.

Поэтому я играл.

Я делал вид, что мне тяжело. Я намеренно замедлял движения, искусственно напрягая мышцы-антагонисты, чтобы они дрожали. Я заставлял себя вытирать пот, хотя моя система терморегуляции работала идеально, и мне было комфортно даже в +35. Я имитировал одышку, хватая ртом раскаленный воздух.

И вот так обычно и выглядел «трудный день» сельского паренька «родом с другой планеты».

— Ха-а… Фух... Как же я устал! — громко выдохнул я, опираясь на черенок: — Молочка бы сейчас. Холодненького...

Это была изощренная пытка. Быть «Феррари», который вынужден ехать в колонне гужевых повозок, стараясь не газовать.

Хотя, насчет молока я не врал. Местные продукты были единственным, что примиряло меня с этой реальностью. Вкус был... Настоящим.

— Крепкий ты стал, Иван, — заметил отец во время перекура. Мы сидели в тени телеги, спасаясь от зноя. Отец протянул мне бидон с теплым квасом: — Раньше, бывало, через час уже ныл, шо спина болит. А сейчас машешь, як заведенный. Трактор, а не парень!

— Расту, пап, — я пожал плечами, откусывая ломоть ржаного хлеба, густо посыпанного крупной солью.

В стороне смеялись мужики, и несколько моих сверстников. В то время как пара женщин в белых платках наливали им квас.

— Растешь, это верно…

Петр посмотрел на меня своим тяжелым, проницательным взглядом. Он видел больше, чем говорил. Он видел, что рубашка на мне сухая, в отличие от остальных мужиков. Он видел, что черенки вил, которыми я работал, к вечеру имели свойство слегка изгибаться, сохраняя следы моих пальцев, вдавленных в дерево.

Но он тоже играл свою роль.

Мы заключили негласный пакт: я помогаю семье, не отсвечиваю и не создаю проблем, а он — не задает вопросов, на которые боится получить ответы. Он просто принимал это как данность: Бог (или кто там) дал ему такого сына. Значит, надо жить и принимать его таким, каков он есть.

Это было достойно уважения.

Вечером, когда село затихало, а над рекой поднимался туман, я уходил купаться.

Вода в речушке была теплой, темной и тихой.

— Посторонись!

Я нырял. Бомбочкой.

Отличное, скажу, развлечение.

Под водой звуки мира исчезали. Здесь я мог не притворяться.

Я опускался на илистое дно, хватался руками за огромную мореную корягу, которую не смогли вытащить трактором прошлым летом, и сжимал её. Дерево трещало, превращаясь в труху.

Мне нужно было выпустить пар.

Я бил кулаком по воде. Резко. Коротко.

Ударная волна шла сквозь толщу воды, глуша рыбу в радиусе десяти метров.

Потом, правда, приходилось собирать карасей и прятать их в камышах. Так, на всякий случай. Хотя, некоторых я пытался зажарить, и не всегда лазером. Костёр, всё-таки куда надёжней.

В одну из таких ночей, сидя на берегу и обсыхая, я попробовал «микроконтроль».

Я поймал светлячка.

Маленькое, хрупкое существо, мигающее зеленым огоньком.

Задача: удержать его между большим и указательным пальцем. Не раздавив. Не повредив крылышки.

Мои пальцы, способные гнуть железнодорожные рельсы и пробивать танковую броню, должны были стать нежнее пуха.

Я держал его час.

Пот катился градом от ментального напряжения. Это было сложнее, чем перекидать тонну сена. Я чувствовал вибрацию его надкрыльев. Я чувствовал тепло его «фонарика».

Даже обычному человеку было бы тяжко так контролировать нажим, что уж говорить о том, чьи пальцы могут превратить алмаз в угольную пыль?

В конце концов, я разжал пальцы. Светлячок, живой и невредимый, помигал мне на прощание и улетел в темноту.

— Славный малый.

Таким мелочам я радовался искренне, по-детски.

— Зачёт, Петров. — С усмешкой произнёс я в темноту: — Теперь можешь здороваться с людьми за руку, не боясь раздробить им