Я - Красный сын - Николай Миронов

ещё советское руководство так ценило надежность этой схемы, что в учебках связистов 50-х годов порой использовали немецкие инструкции, просто заменяя «Hans» на «Иван». Аппараты «FF33» (и их прямые потомки) прослужили в некоторых частях гражданской обороны и на железных дорогах СССР вплоть до 80-х годов.

В общем, это настоящий «автомат Калашникова» в мире полевых телефонов.

— Отлично сохранился.

Я с улыбкой сдул с него пыль, обнажив готическую маркировку и эмблему «Siemens».

— Спасибо, герр Фриц, — усмехнулся я, взвешивая трубку в руке: — Ты служил Вермахту, а теперь послужишь делу просвещения.

Я не раздумывая принялся копаться в его «внутренностях». Внутри индуктора нашлись отличные магниты и, самое главное, катушки с километрами тончайшей медной проволоки в идеальной изоляции. Такой чистой меди в советском сельпо не сыскать даже за золото. Корпус тоже сгодится — карболит прочный, не горит.

Но одной меди мало. Нужны были конденсаторы, резисторы и шасси.

На этот счёт был свой план.

Следующие два дня я провел в режиме «сталкера».

«Моей «Зоной» стал пустырь за Машинно-Тракторной Станцией (Тот самый — МТС), куда годами стаскивали списанные, ни на что не годные останки техники. Тракторные остовы, проржавевшие шестерни, горелое магнето — местные давно растащили всё, что можно было применить в хозяйстве, но кое-что ещё валялось, дожидаясь переплавки.

Для обычного человека это была куча ржавого железа. Для меня — «Клондайк артефактов».

И там я обнаружил очень многое…

Я нашел старое магнето от трактора — источник проволоки потолще.

Нашел разбитую фару от «полуторки» — стекло пойдет на шкалу настройки.

Выудил из кучи хлама корпус от старой сигарной коробки — отличная деревянная основа, сухая и звонкая.

Оставалось самое сложное. Сердце приемника — Радиолампы.

Их на помойке не найдешь, а в телефоне их не было.

Тут пришлось идти на сделку с местной «теневой экономикой».

Я знал, что у местного тракториста, дяди Гриши — мастера на все руки, который мог починить сеялку с помощью мата и кувалды, — есть «заначка» радиодеталей. Он когда-то по пьяни хвастался отцу, что хочет собрать радиолу, чтобы «Голос Америки» слушать и джаз плясать, но так и не собрал — руки тряслись.

И да, стоит знать — Гриша советские рубли не уважал. Он уважал «жидкую валюту».

Вот так, одним вечером, когда отец ушел с соседом на рыбалку, я прокрался в летнюю кухню.

Сердце стучало не от страха быть пойманным (кто поймает Супермена?), а от стыда. Я, взрослый мужик, педагог, ворую у отца самогон!

— Прости, бать, — произнёс я, открывая заветный шкафчик: — Это инвестиция в будущее.

Но мой внутренний голос был куда более циничным:

«Тоже мне, моралист».

Затем я выудил запотевшую четверть с «первачом» — мутным, пахнущим сивухой и ржаным хлебом. Запах был настолько густым, что казалось, от него можно опьянеть, просто постояв рядом.

— Ха-а… Времена.

Не то чтобы я любил алкоголь — в прошлой жизни врачи запрещали, а в этой печень переработает спирт быстрее, чем я почувствую хмель. Но запах… В нём была какая-то первобытная честность. Никакой химии, чистый продукт брожения. А уж я-то умел разделать запахи на части.

Затем я спрятал тяжелую бутыль под рубаху, прижимая её к животу, чтобы стекло не звякнуло о пуговицы, и тенью скользнул через огород, перемахнув через плетень.

Сделка с трактористом проходила за сараем МТС, в атмосфере строгой конспирации.

Дядя Гриша, вечно пахнущий соляркой и махоркой, ждал меня, нервно теребя в руках сверток.

Он когда-то строил электростанцию на Днепре, но после контузии на фронте руки тряслись, и его списали в трактористы.

— Ого, петровская! — сдавленно хрипнул он, выдернув кукурузный початок, служивший пробкой, и потянув носом воздух. Глаза его маслено заблестели: — Ядрёная штука, Ванёк! Как и договаривались. Забирай свои стекляшки.

Он сунул мне в руки сверток с лампами, а сам, не раздумывая, приложился к горлышку. Сделал пару жадных, булькающих глотков, выдохнул со свистом, утер губы рукавом промасленной телогрейки и довольно крякнул.

— Ух, забористая…! — а затем он хитро прищурился, глядя на меня: — Кстати… Ванёк, на кой тебе эти лампы-то? Радиолу чинить?

— Для физики, дядь Гриш. Опыты ставить. Хочу изучить электричество.

— Опыты... — он погрозил мне узловатым пальцем: — Смотри, хату не спали, «физик». А я, если что, ничего не видел и ничего не слышал. Сечешь?

— Так точно.

Я возвращался домой, прижимая к груди драгоценные радиолампы.

На деле я прекрасно понимал: шила в мешке не утаишь. Дядя Гриша — мужик неплохой, но язык у него держится за зубами только до третьего стакана. Как только «петровская» ударит в голову, он обязательно разболтает кому-нибудь, какой Петров-младший «деловой пацан». И слухи дойдут до отца.

Но я знал своего старика.

Выпивку он бы мне сам ни за что не дал — воспитание не то. Но если узнает постфактум, да еще и поймет, что я не выпил её, а пустил в дело… Скорее всего, промолчит. Покряхтит для вида, брови нахмурит, но ругать не станет.

К тому же, я знал его маленький секрет.

Для него моя тяга к «науке» была поводом для огромной, распирающей гордости, которую он всячески старался скрыть за привычной суровостью. Но не при моём-то слухе…

Сколько раз, сидя на завалинке с мужиками, он, думая, что я не слышу, ронял:

«А мой-то, Иван… Вчорась опять с книжкой заснув. Умный, стервец. Далеко пойдёт, якщо не споткнётся».

От таких слов всегда было приятно на душе.

Вспомнив их, я улыбнулся:

«Теперь всё готово».

Я не стремился оправдать их надежд. Я знал, что смогу. При этом хотел дать им достойную старость. Создать лекарства, вылечить спину отца и сердце матери.

Но сейчас требовалось начинать с малого. Время ещё было.

Вскоре я вернулся домой с драгоценным грузом: парой пентодов «2К2М» и лучевым тетродом, завернутыми в промасленную тряпку. Это был мой «ядерный реактор» для будущего приемника.

После я заперся в своей комнате, завесил окно старым одеялом, чтобы свет не просачивался наружу, и зажег керосинку.

Началась магия.

Паяльника не было. В колхозе это инструмент из разряда фантастики. Но у меня был гвоздь. Обычная «сотка». И у меня были глаза.

Я зажал гвоздь плоскогубцами. Сфокусировался.

Тончайший, невидимый человеческому глазу луч теплового зрения ударил в шляпку.

Гвоздь начал менять цвет. Темно-вишневый... Алый... Соломенно-желтый.

Температура — 400 градусов. Идеально.

Я коснулся припоя. Олово с шипением расплавилось, серебряной каплей упав на скрутку проводов.

Запахло канифолью и