Я - Красный сын - Николай Миронов

фотоны. В эти моменты она выглядела по-настоящему счастливой. Но охране на вышках было страшно. Каждый солдат с крупнокалиберным пулеметом понимал: пожелай она выбраться — эти бетонные стены станут для неё мокрой бумагой.

— Мама, — вдруг тихо спросила она, не отрывая лица от неба: — Почему он так ненавидит нас?

Я вздрогнула. Мы всегда называли его просто — «Враг» или «Красный Демон». Не было нужды давать имя врагу.

— О ком ты, Кара?

— О нём. О Кал-Эле... О том, кто живет в ледяной стране, — Кара сжала кулаки так, что хрустнули суставы: — Ты говорила, что он строит армию рабов. Что он хочет прилететь сюда и разрушить наш дом. Но, зачем ему уничтожение?

Она задавала верные вопросы, но не могла заметить главного.

Я подошла ближе и положила руку ей на плечо. Моя ладонь казалась хрупким осенним листом на фоне её неестественной, божественной плотности.

— Он не такой, как ты, милая, — я начала произносить текст, выверенный психологами ЦРУ: — Тебе повезло. Мы дали тебе дом, знания, любовь. А его… Его нашли жестокие люди. Люди, которые знают только насилие и голод. Он вырос в мире, где человеческая жизнь ничего не стоит. Они сломали его разум. Превратили в чудовище. Бездушную машину власти.

И это в лучшем случае. Никто не знал, и оттого предполагали худшее. Что если он давно захватил власть? Но почему медлит? Солнце тоже делает его сильнее? Что если все мы боимся напрасно?

Я заглянула в её чистые, небесные глаза, молясь, чтобы мой голос не дрогнул.

— И однажды он придет. Не потому, что мы ему угрожаем. А потому, что тираны не терпят свободы. Ты — единственная, кто сможет его остановить. Только твоя сила способна защитить этот мир. Все эти тренировки, условия… Всё это ради нашего дома. Ты понимаешь?

— Да, — Кара резко кивнула. В её взгляде вспыхнула холодная, фанатичная решимость солдата: — Я не дам ему коснуться тебя, мама! Никого из вас. Я буду тренироваться еще усерднее! И тогда… Тогда я смогу выйти отсюда?

У меня невольно сжалось сердце. Я говорила ей о свободе, использовала её, дабы вынудить её ещё усерднее работать, копить злость, но именно она была её лишена больше всех на свете.

Другой лишь стал удобным оправданием. Если бы мы не узнали о нём, уверена, они бы не позволили её выпустить до начала тотальной войны.

— Скоро, — солгала я: — Когда твои силы стабилизируются. Когда ты будешь готова нанести удар.

«И когда мы найдем способ тебя уничтожить, если ты вдруг узнаешь правду», — с горечью добавила я про себя, вспоминая безуспешные секретные разработки.

Вечером, уложив Кару спать под гипнотические записи о долге перед нацией, я спустилась на нижний минус пятый сектор.

Там, в стерильном боксе, стоял её корабль. «Капсула-1».

Кара знала о ней, но ей было строго запрещено подходить ближе. Нам лишь недавно удалось вырвать из неё те обрывки данных. Если бы машина смогла заговорить с ней напрямую? Узнала бы она, что я ей лгу? Возненавидела бы нас?

Убила бы?

Нет… Моя девочка не стала бы. Но, уверена, она ни за что бы меня не простила. Я бы не простила.

— Доктор Торн… — ко мне подошел ведущий инженер проекта, доктор Смит. У него под глазами залегли черные тени от хронического недосыпа.

— Есть прогресс, Смит?

— Увы, мы топчемся на месте.

Я посмотрела на инопланетный металл. Наша наука была бессильна.

За тринадцать лет мы смогли скопировать структуру брони лишь на двадцать процентов, создав сверхпрочные, но безумно тяжелые и дорогие сплавы.

Антигравитация? Лишь гипотетические формулы на доске.

Двигатель? Мы поняли, что он черпает энергию «нулевой точки», но любая попытка воспроизвести контур приводила к перегоранию аппаратуры.

Системы связи работали на принципах квантовой запутанности, недоступных земному пониманию.

А информационный кристалл молчал. Мы знали, что биометрия — ключ. Но капли крови Кары было недостаточно для полной разблокировки. Кристалл требовал полного сознательного контакта. А подпускать девушку к архивам, которые могли рассказать ей правду о Криптоне и Земле — было категорически запрещено. Замкнутый круг.

Для рывка нам нужен был гений. Разум, способный мыслить за рамками человеческой логики. Но таких в нашем распоряжении не было. Эйнштейн стар, Оппенгеймер подавлен чувством вины, а фон Нейман занят математикой бомб.

Наши ресурсы постоянно сокращались из-за Холодной Войны.

Капсула оставалась мертвым грузом.

Был ли этот неуловимый Кал-Эл действительно монстром, каким его рисовали генералы? Или он был таким же испуганным ребенком, запертым в другой клетке на другом конце Земли?

Я вышла из бокса, оставив инопланетный металл в темноте.

Моя работа продвигалась без изменений — я лепила идеальное оружие американской демократии.

Боже, прости меня, если я ошиблась.

Глава 7. Наследие Криптона

*

Два года жизни прошли незаметно.

К лету 1952-го года жизнь вошла в колею.

СССР готовился к XIX съезду партии — первому после войны. Газеты пестрели заголовками о великих стройках коммунизма, о повороте сибирских рек и переходе к сияющему будущему, но воздух был пропитан иным.

Тревога.

Она висела над страной тяжелым грузом. Люди стали говорить тише. В очередях еще не кричали о «врачах-убийцах» — эта истерия начнется в январе, — но шепотки о чистках в органах, о том, что «органы уже не те», и о странной болезни Вождя ползли по стране, как ядовитый туман. Всё это давило на психику, но я старался держаться в стороне.

Я знал больше, чем они, знал, что Иосифу Виссарионовичу осталось меньше полугода. Часы истории тикали, отмеряя последние секунды целой эпохи. Мое время неумолимо приближалось.

Я вырос.

В свои четырнадцать лет я выглядел на все шестнадцать, а то и семнадцать. Костная структура, похоже, имела свои особенности — я прибавил в росте куда быстрее обычных подростков. Плечи раздались вширь так, что казенные рубашки трещали по швам при каждом резком движении, а мать только и успевала перешивать отцовские пиджаки, охая и пряча глаза. Мышцы под кожей стали стальными тросами — плотными, рельефными, гудящими от скрытой мощи. Рост перевалил за метр семьдесят с небольшим, и я продолжал тянуться вверх.

Отражение в зеркале не могло не восхищать.

Внешность — это ресурс. В Советском Союзе к подростку относятся снисходительно, а к взрослому мужчине — с