Цвет любви - рыжий! - Наранга

— Каким другим? — не удержалась Алиса, хотя догадывалась.

— Тем, кто в тех самых болотах и топях живет, — тихо сказала Любава. — Им тоже несладко пришлось. Жара, дым, огонь — все это губительно для их природы не меньше, чем холодное железо. И вот матушка моя вышла как-то вечером на самый высокий холм за деревней. Встала там, раскинула руки и… стала звать ветер. Уж не ведаю, кто ее надоумил. Кто научил говорить с ним. Шептаться да просить, уговаривать.

Алиса живо представила эту картину: девушка, воздев руки к небу, стоит посреди пожелтевшей от зноя травы и все шепчет и шепчет слова, умоляя ветер принести сюда дождь…

— Целый день и всю ночь она там простояла, не сходя с места. А под утро… зашевелился воздух. Сначала слабо, робко. Потом все сильнее. И как набрал силу — принес с собой влагу. Пригнал тучи — грозовые, тяжелые, чернющие. И хлынул ливень. День за днем, непрестанно. Прям как Вселенский Потоп, только наоборот, потому как все не умерло, а ожило от этого дождя. Река вышла из берегов, наполнилась до краев. Пожары потухли. Земля напилась и зазеленела.

— И все? — выдохнула Алиса. — Просто так? Она попросила — и он послушался?

Любава бросила на нее строгий взгляд, и ее лицо обрело серьезность.

— Не послушался, а согласился помочь. И не просто так, дитя. Что-то, бывает, и дается вроде бы просто так, да всегда рождает последствия. А что-то и сразу имеет свою цену.

13

Алисе снилось, что она идет долго — целую вечность. Бредет по дорогам и тропинкам, а то и вовсе без оных. Ноги гудят от усталости, избиты-истерты, все в мозолях.

За плечом — убогий узелок с жалкими пожитками. В сердце — ледяная, всепоглощающая пустота. Все потеряно, все сгорело и даже пепел развеян. Осталась она одна-одинешенька, без роду, без племени.

Куда податься? Не знает. Просто идет и идет куда глаза глядят, день за днем. Под пронизывающим ветром, под изнуряющим солнцем, под моросящим дождем. Ночует где попало, ест что придется — где соберет ягод, где выпросит подачку.

Она уже почти забыла, откуда шла, исхудала до крайности и едва переставляет ноги.

И вот впереди показалась очередная деревенька. Над трубами вьется дымок.

Алиса поплелась туда, собрав последние силы, постучалась в первый же дом. Выша к ней женщина, впустила, поохала, накормила-напоила, но спать не уложила. Нельзя, говорит, чужим в их домах ночевать — беда будет. «Никто тебя не пустит», говорит.

Алиса обреченно кивнула — против традиций не попрешь. Но заночевать-то она может и под кустом, привычное уже дело. Дни пока теплые стоят, до осени далеко. Закинула свой узелок на плечо и побрела через всю деревню, благо в ней домов-то всего с дюжину.

Странно выглядела та деревня: ни детей, ни скотины… Да и люди словно попрятались. Действительно, что ли, беды от нее ждут? Но не чумная же она, в самом деле. Была б чумной — давно бы сгинула.

Остановилась напротив одного из домов. Вроде такой же, как остальные, а чем-то все же не такой. Пригляделась — а и тропинки к калитке не видать, и окна закрыты, несмотря на жару…

И чувство от него какое-то особенное: словно бы притягивает к себе. Пустой, что ли, дом стоит? По виду не скажешь: ухожен, даже покрашен, как у богатых купцов. Впрочем, в этой деревне все, видать, богаты — если по домам-то судить.

И направилась она к тому дому. Отворила калитку, толкнула дверь. Та поддалась без усилия, будто петли только что смазали. Внутри и лавки, и столы целы, даже посуда на месте. Дрова у печи лежат — только топи.

Пылью-паутиной подзаросло, но так-то прям порядок… И живые цветы на окнах! Яркая герань, а еще странные вьюнки и трава с серебристыми листьями, с белыми цветами на высоких длинных стеблях. Как же это так?

— Эй! Есть тут кто?! — прокричала Алиса.

Прокричать-то прокричала, да вышло едва слышно. Очень она устала.

В ответ — тишина. Да похоже, и вправду никого нет. Как же так — в такой деревне и такой пустой дом? А цветы кто поливает, коли пустой? Может, хозяева отошли и скоро вернутся? А пыль-паутина тогда откуда?

Ну вернутся — так вернутся. Пусть тогда и выгоняют. Нет больше сил. Алиса бросила свой узелок на запыленный пол.

— Здесь, — прошептала она осипшим голосом. — Останусь здесь.

И только это произнесла, как что-то словно шевельнулось. Будто сдвинулось прозрачное покрывало — и не видно его, но свет несколько иначе проходит через воздух, тени падают по-иному.

Глядит Алиса — а нет на полу больше пыли, и паутины в углах нет. И печка уже горит, трещат в ней дрова.

— Что за чудеса, — пробормотала она и села прям как есть на пол от удивления.

Там и уснула. А утром ждала ее каша в чугунке да ломоть хлеба. И большой кувшин кваса.

— Ох, столько-то мне не осилить… — вымолвила Алиса, — но спасибо тебе, кто б ты ни был, век благодарна буду!

Никто ей не ответил. Поела, осмотрелась. Нашла баньку — а та уже истоплена… Отмылась, думала рванину свою постирать — а той уже и не узнать. Стала ее одежа вся новая, какой была при первой примерке.

Немножко поопасалась, но вышла-таки на прогон, людей посмотреть, спросить хоть кого — что тут творится-то такое, кому ей кланяться, кого благодарить. Глянь — мужичок на подводе едет. Она к нему.

— А-а, — говорит мужичок, — новая душа у нас! Здорова будь, милая.

— И тебе не хворать, добрый человек… — начала было Алиса, но возница ее прервал:

— Знать, принял тебя дом-то Панкратов… А говорили-то… Йех! Пшла, залетная! — и лошадь тронулась, увлекая за собой подводу.

Алиса немного растерялась, оглянулась на дом, на улицу, на мужичка… А от телеги и след простыл.

И пошла она тогда по соседям, знакомиться… К одному дому подходит — не пускает ее калитка, к другому — та же история.

«Да что же у вас тут такое!» — не находит слов Алиса.

Даже в тот дом, где ее женщина накормила, не может войти. И не видать никого кругом, жителей-то. Словно и нет их.

Так и осталась она тут жить: вроде бы среди людей, но и совсем одна. Чужая. Никто от нее не