Цвет любви - рыжий! - Наранга

— Да кто ж эти «они»? — воскликнула Алиса, уже не в силах сдержаться. — Эти древние силы? Или кто-то другой?

Она обхватила себя за плечи, внезапно ощутив холод. Дикий холод, возникший словно бы внутри ее головы и быстро-быстро растекшийся по телу.

Любава медленно повернулась к ней. Выражение ее лица было серьезным, а взгляд — сосредоточенным. Она положила ладонь Алисе на лоб и прошептала два-три слова, смысл которых остался непонятен. Тут же от ее ладони повеяло жаром — буквально на миг — и Алиса перестала мерзнуть.

— Те, кто живут за рекой, в глухих болотах, — как ни в чем ни бывало ответила ей бабушка. — Кого сюда, на нашу сторону, не пускают наши деревенские… Местные. Свои.

Любава вздохнула словно бы даже с сочувствием. К тем, болотным, чужим.

— Тянет их иногда к свету, к теплу, к человеческому жилью. Пробуют прорваться, потеребить границы. Но не выйдет. Деревня наша крепко стоит. Мы держимся вместе. Зла-то в них нет… Ну или не во всех есть… Просто... сила у них такая… тяжелая, темная. От нее и свет гаснет, и техника барахлит, и в голову дурные мысли лезут. Ничего страшного, — повторила она, на этот раз прозвучав совсем неубедительно. — Это редко бывает. А чтоб вот так… совсем редко. Надо переждать.

По тому, как Любава сжала губы и как внимательно вслушивалась в тишину, было ясно, что «ничего страшного» — это лишь формулировка типа «все под контролем» из голливудских фильмов. На самом деле все, мягко говоря, «несколько серьезнее» и может по-настоящему угрожать деревне. А, значит, и ей, Алисе, внучке бабушки-волшебницы.

«Ну конечно, — подумала Алиса, — пытается успокоить перепуганную студентку, горожанку тепличную, к тяготам непривычную».

— Они... очень опасные? — стараясь выглядеть спокойно, спросила она.

— Для тех, кто сам к ним пойдет, кто проявит глупость и самоуверенность — да, — прямо, без прикрас ответила Любава. — Любопытных и наглых гордецов они не терпят. Могут и запутать, и в трясину завести, и навязчивыми видениями замучить. Могут и погубить. И поработить. Но к нам, в сердце деревни, они не суются. Силы не равны. Наша воля и связь с этой землей — сильнее. Так что спи без тревог. Просто запомни правило: не ходи одна за реку. Никогда. А лучше вовсе к ней не подходи за околицей. Только в деревне. И не слушай, если кто позовет оттуда знакомым голосом. Или помощи попросит. Прикинется ребенком-потеряшкой или принцем раненым… Да хоть мама родная, хоть отец, хоть возлюбленный, хоть я сама… Не они это, запомни крепко. Не они, а морок. Ладно? Договорились?

Алиса молча кивнула. Ей вдруг очень, до дрожи в коленках, захотелось остаться навсегда в этом безопасном домике, никуда не ходить одной, особенно — из деревни, а уж точно — с наступлением темноты.

Любава вздохнула, подошла к окну и посмотрела в непроглядную темень снаружи. Что она там могла разглядеть — в полной-то темноте и через листья плюща, прижавшегося на ночь к стеклу? Или она не глазами смотрела, а как-то иначе?

12

Любава допила чай и аккуратно поставила чашку на блюдце. Ее глаза, обычно яркие и живые, подернулись туманом задумчивости.

Алиса приготовилась слушать. Мама никогда ничего о прабабке не рассказывала.

— Сильная она была женщина, — начала Любава, и ее голос приобрел повествовательные, немного певучие интонации. — Мудрая и стойкая. Пришла сюда из дальних краев. Там у нее случилась страшная беда. Дом их сгорел дотла во время большого пожара. Осталась она совсем одна, без рода, без племени. И пошла куда глаза глядят. Долго шла. Может, недели. А может, месяцы. И дорога привела ее сюда.

Алиса слушала, затаив дыхание. Представляла себе одинокую фигуру на бесконечной пыльной дороге.

— Сколько ей было? — не удержалась она.

Бабушка улыбнулась.

— Да вот прям как тебе сейчас. Хотя погоди… Младше. Тогда ведь раньше взрослели.

Алиса охнула. Вот так остаться совсем одной… Но можно же поискать родных… Или не было никого? Можно пристроиться куда-нибудь — хоть посудомойкой, хоть официанткой, хоть уборщицей, хоть гувернанткой…

Тут у нее возникло справедливое подозрение, и она спросила:

— Это когда же было?

Любава задумалась, взгляд ее стал отсутствующим, будто она пролистывает в памяти древние фолианты.

— Ой, давно, родная. Очень давно. Тогда еще… — она замолчала, подбирая нужные слова, чтобы соотнести свою память с событиями внешнего мира. — У нас тут время по-своему течет.

Алиса кивнула и рискнула зайти прямо.

— Баба Люба… — голос ее дрогнул. — А сколько же тебе лет?

Любава рассмеялась.

— А кто их, голубушка, считает? Годы — они как листья на дереве: одни опадают, другие отрастают. Главное — корень крепкий да чтобы сок внутри ствола бежал. А сколько колец — не суть важно.

Алиса согласно кивнула. Хоть и не поняла, как это так получается.

А Любава продолжила свой рассказ:

— Так вот. Пришла она сюда, моя матушка. Изможденная, голодная, в рванье. Накормили ее, обогрели, дали одежонку. А ночевать никто не пустил. Не принято чужих пускать. Нельзя. А было тогда в деревне четыре свободных дома. Заброшенных. В один такой она и вселилась. Вот в этот самый.

Алиса с новым интересом оглядела горницу. Стены, срубленные из толстых бревен, вдруг показались ей не просто старыми, а по-настоящему древними. Познавшими дыхание веков, хранящими неведомые тайны давно забытых людей. Если «тогда еще» дома уже были заброшены, сколько ж они простояли до того…

— Сюда? — ахнула она. — Она зашла именно сюда? Этот дом такой старый?!

— Да, Лисонька, именно сюда, — подтвердила Любава, ласково погладив ладонью грубый деревянный стол. — Дом тогда стоял пустой, без хозяев. Что с его прошлыми хозяевами случилось — того не ведаю. Василиса знает, но ее спрашивать — себе дороже. Мария помнит, но… да бог бы с ними.

Любава повторила жест, который Алиса уже видела. Уж не отгоняет ли она зло? Но спрашивать не решилась.

— Дом-то был крепкий, не тронутый огнем или лихом. Ему и тыща лет нипочем. Вошла она в эту самую горницу, перекрестилась и осталась. Стала хозяйкой. Обживалась потихоньку.

Любава задумалась, словно решая, что говорить, а чего — не стоит.

— А потом… потом случилась беда на всю округу. Засуха. Страшная, беспощадная, ни капли дождя. Речка наша обмелела, превратилась в жалкий ручеек. Родники, что ее питали, иссякли. Земля потрескалась, урожай гиб на корню. А с болот, что по ту сторону, и вовсе напасть пришла — загорелись торфяники, а от них