Цвет любви - рыжий! - Наранга

Любава предупреждающе подняла палец, мол, не все здесь то, чем кажется.

— Она — не выжившая из ума старуха. Она — живая летопись этих мест. Знает историю каждого камня, каждого дерева, каждого ручья в округе. Помнит всех, кто когда-либо жил здесь, проходил или проезжал. Помнит их голоса, их судьбы, их радости и горести. Даже то, что случайный ветер мимо проносил. К ней иногда приходят те, кто ищет свои корни, хочет узнать о предках, о старых временах. Она не всегда отвечает, может молча сидеть, да и все. Обычно ее и вовсе не видно. Хоть она всегда там. Но если почует, что человек пришел с честным интересом или с искренней болью — расскажет все как есть. И такое может поведать, что дух захватит и мир перевернется в голове.

Алиса представила себе неподвижную фигуру на лавочке — древнюю слепую старуху, обладающую невероятным знанием и загадочными способностями… и по ее телу побежали мурашки — не сказать, что приятные.

— Я ее не видела.

— Значит, нет тебе в ней нужды, — пожала плечами Любава и продолжила. — Рядом с ней, по соседству, живет Владислав. Молодой еще парень, лет тридцати на вид. Городской, интеллигентный, как и ты. Приехал сюда недавно. Ну как «недавно»… Это если с другими сравнивать. Как-то он это назвал… ах, да, в «творческий поиск». Да так и остался. Говорит, позвало его, и не смог ослушаться. Он — мастер золотые руки. Художник, резчик по дереву, реставратор. Ну это там, откуда приехал. А тут все больше плотник да столяр. Вот скамья от него.

Любава махнула рукой в сторону скамейки. Алиса проследила за ней взглядом. Скамейка как скамейка. А бабушка продолжала рассказ:

— Хоть резьбой тоже балуется. Но не просто режет и строгает — по этому делу у нас больше Трофим. А Владик в каждом куске дерева видит душу, скрытый образ. Из покореженного бурелома, из сухого скрюченного ствола может такое создать... Залюбуешься. Игрушки, что вот-вот оживут, посуду, из которой приятно есть, мебель, что рада тебе, когда садишься. Все у него выходит живое, теплое, с характером. Он ловит настроение леса, с деревьями говорит, спрашивает у них разрешения, если надо немертвое взять. Они ему сами подскажут, что из них можно сделать, какую форму высвободить на свет. Он — воплотитель душ и преобразователь форм. Вот, кстати, кувшинчик и от него у меня, и вот эта крынка…

— А шестой? — не удержалась Алиса, загибая пальцы. — Ты, Трофим, Аграфена, Мария, Владислав... Кто же последний? Шестой житель?

Любава опять на мгновение замялась. Тень пробежала по ее обычно доброжелательному и спокойному лицу. Она отвела взгляд в сторону темного окна, частично скрытого занавесками.

— В том конце улицы, где солнечное поле сменяется лесом, живет Василиса, — произнесла она тихо. Внучке пришлось напрячь слух, чтобы разобрать бабушкины слова. — Тени там уже совсем густые, но ты их не бойся, они все же наши. А женщина она... особенная. Строгая, замкнутая, нелюдимая. Она ткет. У нее в доме — старинный станок, сама его из неведомых обломков собрала и настроила. И ткет она — как музыку играет — полотна такие получаются... на них можно смотреть часами, как на картины. Узоры на них сами складываются — то вдруг проступит лесной пейзаж, где каждую еловую иголочку видно, то звездное небо, то лицо незнакомца, глядящее на тебя из глубины веков, то город какой или событие. Она может выткать судьбу. Исправить ошибку прошлого или... наоборот, запутать нити.

Любава вздохнула и словно очнулась. Голос ее обрел нормальную силу:

— Но просит она за свою работу дорого. Не деньгами, понятно. Частичкой души, что ли. Или бесповоротным обещанием. Или коренной памятью. Так что ходят к ней редко. Только в самых отчаянных случаях, когда уже больше некуда. Власть ее… И темная, и светлая одновременно — или ни та и не другая — очень древняя и очень опасная. С ней нужно быть настороже. А лучше вообще с нею не быть. Она — воплотительница судьбы, но ее дорожки не всегда ведут к свету.

Алиса слушала, зачарованная и напуганная одновременно. Каждый житель деревни представал перед ней не просто человеком, но персонажем из древней легенды, обладателем уникального дара, а то и нескольких.

— А у тебя есть что-нибудь от нее?

Любава вздрогнула и сделала быстрый жест рукой. Выдохнула лишь одно слово:

11

Стекла в окнах задрожали и загудели на разные голоса, а чашки на столе мелко и тревожно зазвенели. Алисе показалось, что в их звоне можно различить тревожные слова.

В тот же миг электрический свет снова погас. В дом вползла вязкая, почти осязаемая тьма. И вместе с ней — звенящая тишина. Звуки пропали: даже угли в печи не трещат. Впрочем, может, они уже прогорели?

Алиса боялась не услышать своего голоса.

— Что это? — испуганно, сорвавшись на шепот, выдохнула она. И с облегчением осознала, что отлично себя слышит.

— Ничего, ничего, — с некоторой озабоченностью в голосе отозвалась бабушка. — Это ляга.

Алиса в темноте почувствовала, как она встала.

— Лягушка? — недоверчиво переспросила Алиса.

— Ну, не совсем лягушка, — в голосе Любавы послышалась вымученная усмешка. — Сидит себе где-то в самой глухой топи старая-престарая, с печку величиной, лягушка-квакушка. Сны свои смотрит. Иногда так громко квакает во сне, что аж земля дрожит...

Опять шутит, что ли? Алиса услышала ее шаги, мимо промелькнула тень.

— Силы там разные есть, — донесся со стороны голос Любавы. Похоже, она подошла к выключателю. — Не наши. Не злые, нет... по большей части. Но чужие. Позабытые, дикие. Спят себе с незапамятных времен в своих болотах, в глубоких бочагах, в топи-трясине. Иногда просыпаются, шевелятся, ворчат что-то. Да кто их поймет-то? Нам их языки неведомы.

Раздался негромкий шелест — похоже, Люба опять провела ладонью по выключателю. Едва различимо донесся ее успокаивающий шепот. И свет вспыхнул. В этот раз он оказался нервным, дрожащим, красноватым. И лампочка ненадолго странно и жутко загудела, словно с чем-то борясь.

Но вот и все! Горит как раньше. Победила лампочка в борьбе со своим неведомым «чем-то». Да будет свет!

— Бузят они иногда. Или любопытствуют. Особенно когда чувствую новую силу. Новую, незнакомую кровь на своей земле. — Любава вернулась к столу, но не села.

Она стояла, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то за стенами дома.

— Что-то сегодня разошлись не на шутку, — пробормотала она себе под нос,