Для тебя бессмертный - Сим Симович

Взгляд зацепился за фигуру в толпе.

Человек в сером плаще. Не воин. Не вельможа. Двигался плавно, огибая рыцарей, как вода огибает камни. Руки спрятаны в рукавах. Лицо неприметное, стертое.

Посол? Шпион? Убийца?

Человек приближался к возвышению. Французская стража пропустила его. Английская замешкалась.

Виктор сделал шаг вперед. Короткий. Бесшумный, несмотря на тяжесть доспеха.

Человек в сером поравнялся с колонной. Рука дернулась в рукаве.

Движение Виктора было быстрее мысли. Перехват. Левая рука, закованная в кольчужную перчатку, сомкнулась на предплечье незнакомца. Жестко. До хруста.

Человек в сером дернулся, глаза расширились от боли и неожиданности. Из рукава выпал не кинжал — свиток. Пергамент, перевязанный лентой.

Тишина в зале. Ричард перестал крутить кубок. Филипп медленно повернул голову.

— Осторожнее, — проскрежетал Виктор. Голос прозвучал слишком громко в этой зале, привыкшей к шепоту. — Резкие движения пугают.

Незнакомец зашипел от боли. Хватка на руке была стальной. Кости трещали.

— Отпустите! — взвизгнул он. — Я гонец от герцога Бургундского! Послание королю Филиппу!

Виктор не разжал пальцев. Он смотрел в глаза «гонцу». Зрачки расширены. Пульс на запястье бешеный. Страх.

— Пусть подаст стража, — Виктор оттолкнул человека назад, в толпу. — Не подходи.

Человек в сером, баюкая помятую руку, попятился, злобно зыркая на гиганта. Свиток подхватил паж и на коленях поднес Филиппу.

Король Франции брезгливо взял пергамент двумя пальцами. Но смотрел он не на послание. Он смотрел на Виктора.

Птозный глаз приоткрылся чуть шире. Взгляд холодный, изучающий, как у вивисектора, разглядывающего интересную мутацию. Филипп не видел человека. Он видел инструмент. Опасный, грубый, но эффективный инструмент в руках соперника.

— Твой цепной пес, Ричард, плохо воспитан, — тихо произнес Филипп, разворачивая свиток. — Он хватает благородных людей, как воров на рынке.

— Мой пес чует крыс, — усмехнулся Ричард, отпивая вино. — А крысы часто рядятся в шелк. Молодец, Бессмертный. Стой смирно.

Виктор вернулся на место. Снова статуя. Снова камень.

Но внутри все кипело. «Пес». Снова это слово.

Ему хотелось сорвать с себя это душное сюрко. Выкинуть кольчугу. Взять фальшион и выйти из дворца. Туда, где грязь. Где простые правила. Где если враг — то он с мечом, а не с улыбкой.

Воспоминание о доме в квартале госпитальеров обожгло. Елена.

Она сейчас там. Одна. Ждет. Наверняка уже набрала воды. Может быть, готовит лепешки на очаге. Запах дыма и теста. Тихий голос. «Бейт». Дом.

А здесь…

Мимо проходили слуги с подносами. Жареные павлины в перьях. Засахаренные фрукты. Вино лилось рекой. Рыцари, еще вчера рубившие головы, теперь обсуждали достоинства местных куртизанок и спорили о ценах на шелк.

Лицемерие. Тотальное, всепоглощающее лицемерие.

Они называли это «благородством». Виктор называл это ложью.

Он видел, как де Сабле шепчется с епископом в углу. Епископ — тот самый, похожий на мумию — кивал, не мигая. Взгляд прелата скользнул по залу и наткнулся на Виктора.

Озноб прошел по спине. Не от холода. От ощущения чужого, липкого внимания.

Епископ что-то сказал де Сабле. Барон нахмурился, покачал головой, бросил быстрый взгляд на своего спасителя и отвернулся.

О чем они говорили? О нем? О его «демонических» глазах? О том, что он выжил в огне?

Здесь, во дворце, тайны не хранились. Стены имели уши.

Час сменялся часом. Ноги, привыкшие к маршам, ныли от статики. Спина деревенела.

Наконец, совет закончился. Короли удалились в свои покои. Ричард, проходя мимо, хлопнул Виктора по наплечнику так, что металл зазвенел.

— Отдыхай, Зверь. До вечера ты свободен. Вечером — пир. Быть трезвым и злым.

Свита потянулась к выходу.

Виктор остался один в пустеющем зале. Слуги начали убирать со столов, сгребая объедки в корзины. Крысы, настоящие, серые, с длинными хвостами, уже выглядывали из-за гобеленов, чувствуя поживу.

Он посмотрел на них. Крыса подбежала к брошенной кости, схватила и юркнула в щель.

Честно. Понятно. Выживание.

Виктор развернулся и пошел к выходу. Не в казармы гвардии. Не в арсенал.

Прочь из дворца. Прочь из этой золотой клетки.

Нужно было вдохнуть. Просто вдохнуть воздуха, в котором не было бы запаха лаванды и лжи.

Выйдя на стену цитадели, он остановился. Внизу, под обрывом, шумело море. Волны бились о камни, разбивая грязь, смывая кровь, очищая берег. Вечное движение.

Он снял перчатку. Рука, бледная, с распаренной кожей, коснулась холодного камня зубца.

Там, в лабиринте улиц, был свет. Маленький, дрожащий огонек в окне дома с толстыми стенами. Единственное настоящее, что осталось в этом мире кривых зеркал.

Вечерний пир будет долгим. Ричард будет пить. Филипп будет плести сети. Епископ будет смотреть немигающим взглядом.

Но сейчас есть пара часов. Пара часов, чтобы побыть не «псом», не «зверем», не «бессмертным».

А просто… живым.

Виктор надел перчатку. Щелчок застежки прозвучал как взвод курка.

Он сбежал по лестнице вниз, в тень узких улочек, оставляя сияющий дворец за спиной. Словно ныряльщик, которому не хватает воздуха, он спешил на глубину. К ней.

Внутренний двор цитадели напоминал растревоженный муравейник, в который плеснули кипятком. Тень от высоких стен давала прохладу, но не спокойствие. Здесь, вдали от глаз монархов, свита смешалась. Оруженосцы чистили коней, слуги таскали корзины с провизией, рыцари, расстегнув дублеты, играли в кости на бочках.

Воздух дрожал от напряжения. Два лагеря — синий французский и красный английский — держались обособленно, но границы размывались у винных бочек. Хмель, жара и застарелая взаимная неприязнь делали свое дело.