Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

Король Этельберт сидел в своем кабинете, уронив голову на руки. Стучала в его голове мысль, что решение нужно принимать срочно, что промедлив, он потеряет все. Однако волны отчаяния захлестывали его, и тексты трех документов, лежавших перед ним на столе, расплывались перед глазами.

Трех документов, загонявших его в западню.

«Не смей плакать, щенок», — звучал в его голове голос отца, короля Беортхельма Сурового, — «Не смей плакать! Слезы — удел простонародья. Удел слабаков. Ты будущий король! Ты должен быть сильным — всегда! Проявишь слабость, и тебя просто сожрут. Тебя и твою страну!»

Да. Не сметь плакать. Быть сильным. Демонстрировать всем и каждому, что в любой ситуации ты можешь найти выход.

Если бы еще это как-то помогало и вправду это сделать!

На левом краю стола лежало официальное послание от короля Трирского Ар’Зигфрида Непоколебимого. В этом послании король решительно осуждал агрессию Аскании в адрес Данаана, многочисленные жертвы среди мирного населения при захвате Исцены и в ходе рейдов по столице, нарушения договоренностей и атаки во время перемирий в священные дни. В то время, когда Аскания была сильна, когда по всей стране праздновали победу над Данааном, Трир не смел высказывать что-то подобное. Победителей не судят. Ради Истинной Веры, ради победы над семибожниками допустимы любые средства.

Но сейчас ситуация изменилась, и добрые соседи более не желали знаться с завоевателем, утратившим силу. Как по волшебству благородная решимость обратилась звериной жестокостью, а военная хитрость и стратегический ум — немыслимой, шокирующей подлостью.

Причину тому описывал документ, лежавший по центру стола. Эдлинг Ар’Иммед, владетель Тивона, рассказывал о разгроме войск маршала Ар’Кенвала, о предательстве кесера Ар’Эсквина, — и о том, что его собственный замок взят в осаду многотысячной армией мятежников. В своей депеше эдлинг заверял Этельберта в своей решимости сражаться до последнего вздоха, но между строк так и сквозило понимание безнадежности этой борьбы. Бессмысленно держать оборону, когда каждый убитый пополняет армию врага. С каждым сражением, независимо от исхода, победа мятежников приближалась, если только не уничтожить их всех одним ударом. Сил же на это Иммеду бы совершенно точно не хватило. Именно поэтому он просил короля о спасении. Он просил созвать знамена и бросить на подавление мятежа объединенную армию королевства.

И вот здесь взгляд короля падал на третий документ. Официальное прошение королю, первому среди равных, заверенное печатями тридцати четырех из сорока шести владетелей исконных земель. Высшая знать Аскании, её основа и костяк, просила призвать к ответу кесера Ар’Ингвара Недостойного, лишить его земель, заключить в темницу и предать справедливому суду за его преступления.

И хоть звучало это как нижайшая просьба, но между строк читал Этельберт:

«Если вы не выполните наши требования, то войск для борьбы с мятежниками мы не дадим».

Королевский домен и те из феодалов, кто не поставили свою печать на прошении, в общей сложности могли выставить на поле боя едва ли шесть тысяч человек. Один из трех маршалов страны уже пал в сражении, а другой перешел на сторону мятежников, оставшийся же эдлинг Вин’Элле уступал им и в опыте, и в мастерстве, но даже командуй армией Аскании Святой Эормун собственной персоной, расклад был бы аховый.

И вывод из этого получался печально очевидный.

«Жизнь?» — звучало в голове его отцовское напутствие, — «Ты говоришь о жизни? Простые люди ценят жизнь, Этельберт, но для короля она ничего не стоит. Король должен стоять выше жизней отдельных людей. Он должен быть готов казнить неугодных. Избавляться от опасных. Готов развязать войну, где люди будут гибнуть тысячами, и готов бросать на прорыв самых верных своих солдат, зная, что почти все они погибнут. Он должен быть готов к тому, что жена его умрет родами, — и если она подарит ему наследника, то он должен считать это выгодным разменом. Он должен быть готов узнать, что даже родной брат однажды может позариться на его корону, — и тогда один из них должен будет умереть, дабы другой мог править. Если ты не можешь помыслить о чем-то из этого, то какое право ты имеешь звать себя королем?!»

Этельберт тяжело вздохнул. Уроки отца, жестокие, безжалостные, но столь правдивые, плотно отпечатались в его памяти. Он знал, что нужно делать. Знал, как поступить правильно.

Но это не значило, что так поступить легко.

От тяжких раздумий его оторвал голос слуги:

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред просит вас о неофициальной аудиенции.

Король почувствовал, что ему хочется высказаться совершенно несоответствующе дипломатическому протоколу. Как наяву увидел он ехидную ухмылку брата, предлагающего подсказать подходящие слова.

Возможно, в последний раз в жизни.

— Передайте ему, что я занят государственными делами и не могу уделить ему время, — сказал он вместо этого.

Однако вернуться к своим делам надолго ему так и не удалось. Посетитель оказался на удивление упорным.

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред утверждает, что вы захотите его выслушать. Он говорит, что его дело касается дипломатических взаимоотношений Аскании с Торговым Альянсом и возможного решения ваших проблем.

Подобные слова совсем не внушали ни доверия, ни оптимизма. И все-таки…

— Пригласите его, — вздохнул король.

Надо хотя бы выслушать.

Едва Кутред вошел в кабинет, как Этельберт ощутил исходящую от него неуловимую ауру уверенности. Что-то изменилось в том, как патриций держался, как говорил. То тонкое ощущение, что сопровождает людей, знающих, что полностью контролируют ситуацию. Что у них на руках все козыри.

На этом фоне то, что он осмелился не снять шляпу перед королем, как-то даже немного терялось.

— Ваше Величество, — поклонился патриций.

— Давайте пропустим церемонии, — поморщился Этельберт, — Если вам есть что сказать по делу, говорите сразу.

— Я вижу, вы опечалены, Ваше Величество.

Только вот по легкой улыбке патриция совершенно невозможно было даже на секунду предположить, что королевские печали его хоть сколько-нибудь расстраивают.

— Я могу понять вас, Ваше Величество. Ваше положение действительно… крайне тяжело.

Кутред выразительно покосился на три государственных документа на столе. Несомненно, приходя сюда, он уже знал содержание всех трех.

В конце концов, Голос Короля был его младшим братом. Кстати, даже странно, что его печать не стояла на прошении дворян.

И король Этельберт не испытывал по этому поводу ложного оптимизма.

— Если вы пришли, чтобы выразить сочувствие, вы можете сделать это в письменном виде, — холодно ответил он, — И не тратить ни мое, ни ваше время.

— Ну что вы, Ваше